Царский поцелуй - Владислав Валентинович Петров

взбитую подушку и свисающий с дивана плед. Он хотел было что-то сказать, но вдруг почувствовал, как накатывает усталость и нестерпимо хочется спать. Александр Иванович присел на диван и успел подумать, что поступает нехорошо — сейчас ему следует не дремать в постели, а страдать... потому что Володенька... потому что...

— Так и надо, батюшка, так и надо... — проговорила Архарова, притворила за собой дверь в кабинет и быстро, насколько позволили больные ноги и грудное тело, направилась к покоям дочери.

По мере того как она приближалась, плач Софьи становился все тише и, когда Екатерина Александровна оказалась на пороге, замолк совсем.

— Капли помогли, барыня, — шепотом сказала Степанида, горничная Софьи. — Слава те, Господи! А то ведь умаялась совсем. Горе-то какое: сначала доченьку потерять, теперь сыночка...

Архарова сделала едва заметный жест, и за ее спиной возникла Аннушка.

— Побудешь здесь... поняла? — сказала она. Аннушка закивала, моргая в такт кивкам единственным глазом. — А ты, — обратилась Екатерина Александровна к Степаниде, — иди спать. Моя девка Софью посторожит не хуже твоего...

Степанида покачнулась, будто ее толкнули в спину, и сомнамбулической походкой покинула комнату. Архарова вышла следом за ней, посмотрела, как она с высоко поднятой головой, нащупывая пол носками башмаков, удаляется по коридору. Сама Екатерина Александровна направилась в комнату, куда временно, подальше от траурной суеты, перевели полуторагодовалого внука Льва, последнего оставшегося в живых из рожденных Софьей детей. Нянька, бывшая при Льве, встала при ее появлении.

— Иди спать, — сказала Екатерина Александровна, — Марфуша за тебя посидит.

И в самом деле, возле спящего ребенка откуда ни возьмись появилась Марфуша Рябая. Архарова подождала, пока нянька — той же походкой, что и Степанида, — выйдет из комнаты, подошла к внуку и погладила белобрысую головку. Постояла над ним немного, повздыхала и пошла на половину прислуги.

Здесь за длинным обеденным столом перед тарелкой с пирожными сидели дворецкий Дмитрий Степанович, калмык Тулем и болтающий ножками карлик Василий Тимофеевич с перемазанным кремом бульдожьим лицом. При появлении Архаровой все трое попрятали лафитники с янтарной жидкостью, и если первые двое поставили их на пол, то Василий Тимофеевич, до пола не достающий, продолжал удерживать лафитник под столом на весу. Екатерина Александровна сделала вид, что ничего этого не заметила, и спросила:

— Ну что, все готово?

— Как же, матушка, мы завсегда-с... — отвечал за всех, заплетаясь языком, Дмитрий Степанович; взбитый хохол на его голове наклонился набок, а жабо приспустилось на широкий узел галстука. — А что до слуг тутошних, то они спят-с... все до единого...

— Притомились! — захихикал Василий Тимофеевич.

Екатерина Александровна укоризненно взглянула на него, молча обошла стол, наклонилась, навалившись всем телом на столешницу, и подняла спрятанную за ножкой бутылку.

— Что ж, пошли тогда, — сказала она. — Только ты, Василий Тимофеевич, лафитничек здесь оставь, а то там негоже будет с лафитничком-то...

Медленное шествие направилось в комнату, где лежал умерший мальчик. Впереди тяжело стушила Екатерина Александровна, за ней важно шествовал Дмитрий Степанович, ему в затылок дышал прямой, будто аршин проглотил, калмык Тулем, и последним шел, выпятив живот, Василий Тимофеевич. В тиши не спящего дома глухо раздавался стук палки по наборному паркету.

Полковница Шлейн ждала их: стоило Екатерине Александровне подойти к дверям, как она распахнула их и отошла в сторону. Архарова первым делом подошла к иконам, перекрестилась и неожиданно громко сказала:

— Прости нас, Господи! А не простишь, так что ж... — С этими словами она сняла с плеч турецкую шаль и протянула полковнице. — Закрой образа...

Шлейн исполнила приказание. Екатерина Александровна опустилась на стул, все прочие расположились вокруг покойника.

— Говори первым ты, Дмитрий Степанович. Будут ли еще дети у Софьи?

— Нет, матушка, этот последний. — Дворецкий кивнул на мальчика, лежащего под простыней.

— Значит, кроме Левушки, никого не останется? — переспросила Архарова.

— Тоже не жилец, матушка. В бытность с отцом и матерью в Париже ударится головой о мраморную статую в Тюильрийском саду, и это станет причиной его преждевременной кончины.

Архарова тяжко вздохнула.

— Василии Тимофеевич, скажи, была ли у Володеньки будущность?

— Была, матушка. Вижу впереди у него чуть ли не семьдесят годков, если охранительные силы будут надежные.

— Какой карьер его ждал?

— Сочинительство. Со стихотворцем Пушкиным дружбу водить мог.

— С Василием Львовичем, что ли, с шалопутом этим? — поморщилась старуха.

— С племянником его, Александром. Сейчас этот Александр вьюнош, но в будущем станет наипервейшим русским пиитом. А когда убьют его, место наипервейшего пиита займет другой сочинитель, Лермонтов, и с ним твой внучек, матушка, тоже...

— Я тебя не о его друзьях-пиитах, я тебя о карьере спрашиваю. Где служить мог, каких чинов достичь?

— Камергером был бы пожалован, но большой карьер ему не светил...

— Под конец земного срока своего Владимиру Александровичу определено было возглавить комиссию по преобразованию тюрем-с, — вставил Дмитрий Степанович.

Екатерина Александровна поджала губы.

— Чинам, матушка, образование мешает, а его, внука твоего, университет дожидался, — сказал Василий Тимофеевич. — Граф Александр Иванович человек новых взглядов и непременно послали бы сына учиться. В Дерпт, кажись... Есть такой город, матушка?

— Как же ему не быть!..

— Если бы не сегодняшний случай, мог бы внук твой выучиться, написать повесть «Тарантас» и весьма ею прославиться... — Карлик вдруг напрягся, но не сдержался и громко икнул.

— Тьфу! — не выдержала Екатерина Александровна. — Давай лучше ты, Дмитрий Степанович. На ком жениться мог?

— На Виельгорской Софье Михайловне, графа Михаил Юрьевича дочке. Императора Николай Павловича вижу посаженым отцом невесты.

— Другое дело, — Екатерина Александровна посветлела лицом, — Виельгорские — приличная фамилия... Как же его при таких дедах и тесте в сочинители угораздило? Чудны дела твои, Господи!

— Матушка! — вмешался Василий Тимофеевич. — Граф Михаил Юрьевич сон про скачущий памятник царю Петру...

— Слышала я про этот сон много раз. Третьего дня у Нарышкиных он его опять пересказывал...

— Так вот, — не пожелал уняться Василий Тимофеевич, — он этот сои поэту Пушкину перескажет, а тот пиесу напишет, «Медный всадник». Весьма будет считаться выдающаяся пиеса... Ик!

Екатерина Александровна с неожиданным для нее проворством схватила вязанье приживалки и через стол швырнула в карлика. Тот протестующе взмахнул ручонками и залопотал что-то неразборчивое.

— Что с него взять, с герметика... — пробормотала Архарова, разом переменив благоприятное мнение