Царский поцелуй - Владислав Валентинович Петров

желтовато-красная дорожка тянулась по воде, пересекала Крестовский перевоз с неспешным паромом и — то ли исчезала под водой, то ли растворялась в воздухе. Вот она, Аркадия, — счастливая страна неги и гармонии. Этой бы картиной вдохновляться на новую идиллию в феокритовом духе, но на ум шло другое, поведанное бумаге несколько дней назад и тщательно спрятанное:

За что, за что ты отравила

Неисцелимо жизнь мою?

С тех пор как Дельвиг написал эти строки, они не покидали его. Он отвлекался, но потом с удивлением обнаруживал, что снова произносит их про себя, и в страхе спохватывался: уж не сказал ли вслух? Вот и сейчас он оглянулся на Софью, но та кокетничала с Левушкой и вряд ли что слышала. Иван и Александр продолжали дурачиться, прочие же были увлечены игрой рожечников. Дельвиг медленно отошел в сторону; так и простоял в отдалении, пока оркестр не сделал перерыв.

Солнце тем временем зашло, но духота не отступала. Был редкий для Петербурга август, когда от жары не находилось спасу ни днем ни ночью. Поговаривали, будто в близлежащих угодьях перебесились зайцы, и рассказывали о чиновнике, который, обезумев от духоты, зарубил спящую жену, а потом и сам утопился в Фонтанке, повесив топор себе на шею. Днем сгущенный воздух создавал неуловимые на свету тени, ночь эти тени материализовывала.

— Посмотрите, какие крупные звезды высыпают! Кажется, что небо так близко! — воскликнула Софья. — Этими звездами оно смотрит на нас и шлет нам привет!

— Чем ближе к небу, тем холоднее, — заметил Дельвиг.

— Вы, барон, имеете в виду последние изыскания физики и... — начал было Розен.

— Нет, барон, я имею в виду исключительно метафизику.

— Пойдемте гулять по дорожкам! — громко, чтобы слышали все, выкрикнула Софья. — А ты, Иван, иди домой, спать ночь на дворе!

И разом забыла про Ивана, побежала вперед, увлекая Левушку и Олёсеньку; уже откуда-то из-за деревьев донеслось ее дурашливое пение:

Сегодня я с вами пирую, друзья.

Веселье нам песни заводит,

А завтра, быть может, там буду и я.

Откуда никто не приходит!

Грустный романс, написанный Дельвигом лет десять назад, звучал издевательски мажорно; но стоило ли роптать на Софью за эту перелицовку? Когда сочинялись эти стихи, мысли его отнюдь не были печальны. Смерть тогда казалась далеко и без труда уживалась с жизнью, будто была лишь ее зеркальным отражением. Думать о ней было сладостно, и — зачем себя обманывать? — мысли о смерти заменяли ему реальные печали, на их фоне острее ощущалось счастье ничем не омраченного бытия.

И вот теперь, только теперь, с изменами жены, у него началась настоящая жизнь, а значит, и смерть впереди ждет настоящая. Он понял наконец: соль жизни не в счастье, а в страдании. Почему — так? «Вот загадка моя: хитрый Эдип, разреши!» Беда его в том, что он — Сфинкс и Эдип в одном лице. Выбор невелик: или ринуться на дно пропасти, или погибнуть в удушающих объятиях...

Дельвиг брел в темноте по дорожкам Крестовского острова, ориентируясь по крикам жены и Ивана, который воспользовался общей неразберихой и конечно же спать не пошел. Дорожка вывела к трактиру. Компания там уже была в сборе и требовала у трактирщика пить.

— Брусничной! — кричала Софья.

— С малиновым сиропом! — визжал расшалившийся Иван.

— Вина, да похолоднее! — шумели Эристов и Яковлев.

Трактирщик, уже было закрывший заведение, принес и то, и другое, и третье. Расположились на освещенной фонарями террасе и тут обнаружили в углу, за пустым столом, еще одного посетителя. Он сидел без движения вполоборота к ним, надвинув шляпу на самые глаза и закутавшись в плащ, будто вовсе не ощущал тепла этой ночи.

— Шпион! — шепнул Эристов нарочито громко, и все оглянулись на странного посетителя, но тот даже не шевельнулся.

— Я прогоню его, — сказал Дельвиг в голос.

— Полно вам ребячиться, Антон Антонович! — мягко взял его за руку Розен и одними губами — так, чтобы слышали только сидящие за столом, прошептал: — Что, если он ответит пощечиной? Драться на дуэли будете?

— А хоть бы и на дуэли, — ответил Дельвиг.

Эристов и Яковлев встретились взглядами, разом отвели глаза в сторону, но не удержались и прыснули. Тучный Дельвиг с пистолетом показался им обоим чрезвычайно смешным; да к тому ж не забыли еще, как Дельвиг вызвал Фаддея Булгарина, а тот не принял картель с обидными словами: «Передайте барону Дельвигу, что я на своем веку видел больше крови, нежели он чернил!» (И ведь не сильно преувеличил — хоть и подлец был Булгарин, но храбр, весьма храбр!)

Дельвиг, вероятно, понял, что означает их прысканье; во всяком случае, он молча опустился на свое место и уставился на стакан, в котором трепетало отражение фонаря. Странный господин сидел в прежней позе и все больше напоминал куклу. «Может быть, он и есть кукла?» — мелькнула у Дельвига нелепая мысль.

— Господа, господа! Дакаре играть в буриме! — предложила Софья, и это был жест в адрес мужа: у Дельвига всегда имелись наготове сюжеты и не существовало интриги, для которой он сейчас же, не сходя со стула, не сумел бы придумать развязки; даже Пушкин признавая его первенство в этой гимнастике воображения, а уж мнение Пушкина Софья Михайловна ценила более, чем чье бы то ни было.

— Буриме? Отлично! — сказал Яковлев. — По обычным правилам?

— Как всегда, — ответил Илличевский. — Кто начнет?

Правила заключались в том, чтобы говорить по очереди и за круг свести совместную повесть к развязке; в этом смысле самая трудная роль отводилась тому, кто говорил последним.

— Позвольте начать мне, — сказал Плетнев, сидевший слева от Дельвига; следовательно, Дельвигу предназначалось завершать буриме и показывать свое умение соединять концы, кои натворит лихая фантазия участников. — Итак... На городской окраине, на самом берегу реки, одноэтажный домик с садом. В нем отшельником живет немолодой уже человек. Дни его однообразны и унылы, один похож на другой, и так продолжается не первый год. Хозяин дома чувствует себя несчастнейшим человеком на свете, он снова и снова переживает свое одиночество и часами просиживает в саду над книгой, раскрытой на одной и той же странице. Но вот однажды