Четверокнижие - Янь Лянькэ

Я притаился в поросшей травой яме и следил за сценой у печи, уже разгадав, что это, к чему и зачем. Солнце стояло в зените, ветер со старого русла под теплыми солнечными лучами сделался мягким, словно шелковое полотно.

Зимний холод к полудню ослаб, поля застелило тонким теплом. Я вылез из промерзшей ямы и начал осторожно пробираться к печам. Печи поставили здесь прошлой зимой, когда девяносто восьмой участок вместе с остальными плавил сталь, а теперь они превратились в любовный притон для Пианистки и человека в поношенном кителе. Не знаю, сколько чугунных лепешек выплавили тогда на девяносто восьмом участке, но за год землю вокруг печей выдуло ветрами, глазам открылись черные с рыжими подпалинами стены, и выстроенные в ряд печи напоминали ржавые зубцы огромной крепостной стены. Пианистка с мужчиной скрылись во второй по счету печи, я подполз ко входу, посидел там на корточках, навострив уши, но ничего не услышал и решил обойти печь сзади. По стенке я вскарабкался на самый верх — оказалось, печное окно, куда раньше заливали воду, смотрит прямо в небо, как устье колодца. Затаив дыхание, я осторожно подобрался к краю окна, заглянул внутрь и тут же отвел глаза. Вдалеке люди собирали семена. Кто-то уже развел огонь. Несколько секунд я просидел наверху, разглядывая далекие дымки и стараясь унять сердцебиение, потом снова подполз к окну и заглянул внутрь. Топка была размером с половину комнаты, землю у северной стенки укрывал толстый слой сухой травы. Сверху на траве лежало грязное дырявое одеяло, старая вата, глядевшая из дырок, напоминала дешевую бумагу, что несколько лет пролежала в земле. Одежда Пианистки и мужчины была свалена рядом, сами они забрались под одеяло, наружу торчали только головы и плечи. Мужчина возился над Пианисткой, похрюкивая, точно боров, а она высунула голову из-за его плеча и пристально смотрела куда-то наверх. В стене наискосок от их постели имелся небольшой уступ, где Пианистку ждала кукурузная лепешка, от лица Пианистки до уступа было всего два чи, и лепешка тянула к себе глаза и лицо Пианистки, словно лампа в темной комнате. Мужчина не разрешал Пианистке съесть лепешку, хотел, чтобы она сосредоточилась на их занятии, но Пианистка смотрела на лепешку так пристально, что казалось, глаза ее сейчас разорвутся от усилия. Скоро мужчина остановился, немного передохнул, порылся в кармане брюк и достал оттуда половину белой пампушки. Лепешку он убрал в сторону и положил на ее место пампушку, словно подкрутил фитиль у лампы, чтобы светила ярче, и коротко бросил Пианистке: «Пшеничная». И тронул Пианистку за плечо, и она поспешно выпросталась из-под одеяла, встала на четвереньки, чтобы мужчина вошел в нее сзади, а сама запрокинула голову, вытянув и без того длинную тонкую шею, и, не отводя глаз, смотрела туда, где ждала ее половина белой пампушки.

Мужчина вошел в раж, он обрабатывал Пианистку сзади, хрипло рыча от удовольствия. А голая Пианистка стояла коленями на земле, одной рукой упираясь в обожженную докрасна стену топки, а другой пытаясь дотянуться до уступа, где лежала белая пампушка, но мужчина заревел: «Подождешь!» Пианистка отдернула руку, но ее взгляд остался прикован к половине белой пампушки, словно к огоньку в черном погребе. Тем временем мужчина ускорился, он ликовал и свирепствовал над Пианисткой, словно одержимый. Припав к окну, я неотрывно смотрел на мужчину и Пианистку, и уголки глаз мне жгло, будто огнем. Не знаю, как долго они там развратничали, но наконец мужчина издал безумный рев и осел на одеяло, бормоча сам себе: «Вот благодать. Удружил мне великий голод, еще как удружил». А Пианистка кинулась к стене, схватила кукурузную лепешку, поспешно откусила и набросилась на половину белой пампушки. Когда Пианистка почти доела, мужчина сказал, словно извиняясь:

— У меня самого муки почти не осталось, теперь будем встречаться через день.

Пианистка замерла и вдруг кинулась ему на грудь, поцеловала в губы:

— Ты ведь начальство, ты поедешь наверх и возьмешь еще. Завтра я обойдусь без белой лепешки, мне довольно будет кукурузной.

— Все-таки городских и образованных приятней иметь, чем деревенских, — усмехнулся напоследок мужчина и принялся одеваться.

И все стихло. Я медленно отполз от окна и уселся под солнцем на верху печи, в голове у меня гудело, перед глазами стояло белоснежное тело Пианистки, я видел, как она буравила глазами половинку белой пампушки, пока над ней трудился мужчина, как жадно ее глотала. Облака в высоком и чистом небе с тихим топотом шагали под солнечными лучами. В округе появилось еще несколько дымков от очагов с травяным отваром, они поднимались к небу, свиваясь, словно пеньковые веревки, а после будто бы застывали, но на самом деле медленно рассеивались и исчезали в небе. Все-таки зима еще не кончилась, в воздухе держался холод, припорошенный слабым теплом полдневного солнца. В перекрестье тепла и холода пески и сухие корни источали серовато-желтый свет; запах жухлой травы и сухого песка, размятый солнечными лучами, оборачивался диким духом водорослей, которые долго лежали на ветру и солнце. Но вот среди толчеи разных запахов я различил, как из печи вылетел и завис в поднебесье аромат белой пампушки и посверкивающий румяный запах каленых бобов. Разглядывая далекие дымки, я вытянул шею, вдохнул сытные ароматы, а услышав под собой шаги, мигом сполз к середине печи, развернулся и увидел, что Пианистка с мужчиной выбрались наружу, осмотрелись по сторонам и направились в разные стороны.

Когда они отошли достаточно далеко, я спустился вниз и забрался в топку, — одеяло, которым они укрывались, было сложено у стены, защищенной от дождя и ветра, а сверху забросано сухой травой.

Я убрал траву, развернул одеяло, в ноздри мне ударила грязная вонь, но сквозь вонь пробивались другие запахи, я потряс одеяло и подобрал с земли несколько хлебных крошек и пару каленых бобов. Торопливо проглотив крошки с бобами, я сложил одеяло, забросал его сухой травой, вышел наружу и увидел, что мужчина направляется к лагерю девяносто восьмого участка, а Пианистка идет в сторону девяносто девятого участка, ее пунцовая курточка с отложным воротничком плывет по дороге, похожая на тлеющий огонек, что никак не погаснет.

Я тоже побрел к девяносто девятому участку.

Добравшись до лагеря, я понял, что люди с полей еще не возвращались. Во дворе было тихо, как на заброшенном городском кладбище. На двери Мальчика висел замок — значит, он снова уехал наверх. При виде замка мне страшно захотелось рассказать Мальчику все, что я сегодня разведал. Я понимал,