Близко-далеко - Иван Михайлович Майский

Мортон очень любил свою единственную дочь и стремился дать ей самое современное воспитание. Когда Мэри решила пойти в университет, у родителей возникли разногласия. Мать Мэри — женщина, воспитанная в старых понятиях, — была против «каприза» дочери. Она считала, что девушка может сделать хорошую партию и без университета, что студенческая среда окажет «плохое влияние на взгляды и манеры» Мэри. Но отец, находившийся в разгаре своего увлечения «тройственным союзом», поддержал Мэри, и вскоре она оказалась в стенах Бирмингамского университета.

Здесь девушка столкнулась с новым для нее миром. Выросшая в строгой семье, где мать, полная всяческих предрассудков и традиций, контролировала каждый ее шаг, Мэри теперь наслаждалась свободой. Дома Мэри выпускали на улицу не иначе, как в обществе какого-нибудь сопровождающего. Здесь она одна разъезжала по городу, посещала товарищей, бывала на митингах, участвовала в студенческих празднествах и вечеринках. Все это было так ново и интересно.

Скоро Мэри подружилась с группой студентов, занимавшихся изучением социальных вопросов. Они часто собирались в одном из студенческих обществ, подолгу и горячо спорили, ибо в группе были представители самых разных политических взглядов и течений. Особое внимание Мэри привлек студент Беккер, выделявшийся большой начитанностью и осведомленностью в общественных вопросах. Беккер выступал не часто, но, в отличие от других, всегда очень ясно и четко. Правда, не все в его высказываниях нравилось девушке.

Когда Мэри слушала Беккера, ее задевало, что он слишком мрачно смотрел на все английское и слишком часто ставил в пример Россию. И все же она не могла не признать, что Беккер был единственным среди ее друзей, кто по всем вопросам имел вполне определившееся мнение. Это и нравилось Мэри и отталкивало ее — ведь англичане вообще не любят особой четкости в идеологической области, а Мэри была истой англичанкой.

Неизвестно, как пошла бы жизнь Мэри, если бы все в ней сложилось «нормально». Вероятно, окончив университет, она в свой срок вышла бы замуж за какого-либо почтенного дельца, в свой срок стала бы, подобно своей мамаше, «дамой-патронессой», и вся разница между матерью и дочерью свелась бы к тому, что дочь нашла бы для своей благотворительной деятельности более современные словесные этикетки. Да, все, вероятно, случилось бы именно так. Но в игру внезапно вступили непредвиденные обстоятельства…

В Кейптауне жил младший брат Мортона — инженер Сидней Мортон. Еще в молодые годы он пустился на поиски счастья в Южную Африку, нажил там деньги и приобрел контрольный пакет акций в солидном промышленном предприятии. Сидней увенчал свой коммерческий успех весьма выгодной женитьбой на дочери своего компаньона, бура по национальности.

В течение многих лет братья не виделись. Сидней не раз приглашал старшего брата навестить его в Кейптауне. Когда подросла Мэри, Сидней стал просить, чтобы, по крайней мере, племянница приехала к своему дяде и познакомилась с его семьей. У него тоже есть дети — сын и дочь, — которые жаждут увидеть свою английскую кузину. И вот летом 1939 года Мэри оказалась в Кейптауне, где была с распростертыми объятиями встречена родней.

Мэри думала погостить в Южной Африке месяца два. Однако 1 сентября вспыхнула вторая мировая война, сообщение между Англией и Южной Африкой стало опасным и ненадежным, и девушке пришлось застрять в Кейптауне.

В начале войны, следуя духу времени, Мэри надела форму Красного Креста, но это мало изменило образ ее жизни. Война гремела вдали от Южной Африки, где-то там, за тридевять земель, в Кейптауне она почти не чувствовалась, и светская жизнь «лучшего общества» шла своим чередом. Молодой девушке некогда было вздохнуть от балов, прогулок, спортивных развлечений. На ее горизонте, или, точнее, у ее ног, появился даже серьезный претендент на руку и сердце — фабрикант консервов, носивший почему-то лётную форму.

Так прошло два года.

Когда после нападения гитлеровской Германии на СССР война приняла особенно широкий и ожесточенный характер, антифашистские настроения докатились наконец до Южной Африки. Но коснулись они далеко не всех: влиятельные круги буров группировались около Малана — южноафриканской разновидности фашиста — и не скрывали своих симпатий к Германии. Но в среде англичан антифашизм — правда, бледно-розовой окраски — стал модой. В доме Мортона начались политические разногласия: сам Мортон и Мэри были против Гитлера, а его жена и дети занимали уклончивую позицию. Впрочем, противоречия эти легко сглаживались тем, что война принесла фирме большие прибыли. «Золотой дождь» охлаждал политические страсти.

Как-то раз, вернувшись с очередного светского пикника, Мэри вошла в кабинет дяди и застала там гостя — высокого, бронзоволицего человека. Хозяин и гость были так углублены в рассматривание чертежа, что не сразу заметили присутствие девушки.

— Извини, дядя! — воскликнула Мэри. —Я не знала, что ты занят…

И вышла из комнаты.

Вечером за обедом она спросила Мортона:

— Кто был у тебя, когда я так некстати ворвалась в кабинет?

— Это Таволато, наш инженер… Он принес новое изобретение, и мы немного поспорили.

— Он, значит, изобретатель?

— О да! — воскликнул Мортон. — И весьма талантливый! Этот молодой инженер далеко пошел бы, если бы…

Мортон осекся и недовольно пожал плечами.

— Если бы?.. — переспросила Мэри.

— Видишь ли, Мэри… — начал Мортон. — Лет тридцать пять назад в Кейптауне появился способный итальянский инженер Таволато. Но ему не повезло: влюбился в цветную красавицу и женился на ней, по-настоящему женился! Ну, после этого, конечно, его карьера была кончена… Здешнее белое общество этого не прощает. Итальянец с трудом перебивался… А мой сегодняшний гость — его сын. Он, пожалуй, еще способнее отца, учился в Италии… Чертовски умная голова! Но жаль — цветной!..

До сих пор Мэри просто не думала об этой стороне южноафриканской жизни и расовую дискриминацию негров и «цветных» в Кейптауне воспринимала как нечто само собой разумеющееся. Теперь ей впервые показалось, что тут есть над чем призадуматься.

Двумя днями позже Мортон пришел домой в великолепном расположении духа. Он удовлетворенно потирал руки и бодро мурлыкал какой-то мотив.

— Случилось что-нибудь приятное, дядя? — спросила Мэри.

— О да, очень приятное! — ответил дядя и, перейдя на доверительный тон, прибавил: — Этот Таволато — молодец! Его изобретение сэкономит нам в год по крайней мере сто тысяч фунтов! Благодаря его блестящей технической идее мы побьем наших конкурентов!

— Он много получит за свое изобретение?

— Разумеется! — кивнул головой Мортон. — Я заплачу ему триста фунтов, и он будет счастлив.

— Триста?..

— Не меньше!

— Но, дядя! — удивленно воскликнула