Город ночных птиц - Чухе Ким

я пожелаю, но мы обе понимаем, что для меня в квартире места нет. Я согласилась устроить прощальный совместный ужин, перед тем как вернуться в «Гранд Корсаков». Мы готовим бок о бок в мирной тишине, наши лица раскраснелись от пара. Нина, всегда щепетильно относящаяся к каждому блюду, готовит яблочный пирог.

– Ты в порядке? – спрашивает она, вынимая пирог из духовки.

– Мне уже гораздо лучше. Ты сама-то в порядке?

Она вытирает руки о передник и глядит мне прямо в глаза.

– Жизнь на девяносто пять процентов – попытка оставаться в порядке. – Она опускает взгляд и принимается взбивать сахарную пудру в миске. – Ты не можешь вечно жить в гостинице. Тебе нужна квартира.

– Я вернусь во Францию после «Жизели». Еще немного, – говорю я, нарезая свежий укроп. – Все у меня будет хорошо.

После ужина Нина остается с детьми, а Андрюша предлагает отвезти меня в гостиницу. Я сопротивляюсь изо всех сил: он только что вернулся домой после долгой поездки, а мне совсем несложно вызвать такси. И все же Андрюша настаивает, что это будет ему совсем не в тягость. Всю поездку он молчит. Но, когда мы останавливаемся у гостиницы, Андрюша откашливается.

– Наташа, я понимаю, что ты Нинина подруга, но мы с тобой ведь тоже друзья. Правда? – говорит он.

– Конечно, Андрюша, – отвечаю я. – Ты – один из моих самых давних и добрых друзей.

– Тогда, пожалуйста, скажи мне! – выкрикивает он, но сразу же закрывает глаза и выдыхает: – Прости, для меня очень важно, чтобы ты была со мной откровенной. – Он прерывает мое молчание. – С Ниной что-то не так? Она тебе рассказала о чем-нибудь? О ком-нибудь?

– Что? Нет. Конечно, нет. – Мой голос дрожит, и я не уверена, звучу ли я оскорбленной или виноватой. – Нина? Никогда.

– Знаешь, Наташа, я же понимаю, что последнее время у нас все не лучшим образом, она не выглядит счастливой. А я все равно ее люблю до смерти. – Голос Андрюши дрожит не меньше моего.

– И она тебя любит… – Видя по глазам, что Андрюша жаждет большего, я продолжаю: – До смерти. Это не ее слова, но я-то ее хорошо знаю. Разве нет?

– Трое детей. Мы вместе с шестнадцати лет. Это и есть жизнь.

– Я не спорю! Андрюша, я уверена, что у вас двоих все будет хорошо. Нина тебя очень любит. Я поговорю с ней завтра, если хочешь.

– Сделаешь? Ради меня? – Андрюша с надеждой смотрит на меня. Сейчас он больше напоминает грустного мишку, чем первого солиста.

– Конечно. А теперь поезжай домой, ты наверняка жутко устал.

С наступлением осени я погружаюсь в спокойную, надежную рутину. Я завтракаю в гостинице фруктовым соком и кашей и с утра пораньше отправляюсь в репетиционный зал. Я работаю с педагогами с одиннадцати. Днем хожу на обед – Нинина стряпня пробудила во мне аппетит – и беру себе в столовой суп или большую миску салата. До семнадцати ноль-ноль мы репетируем. Я сплю более или менее нормально, эпизоды со спутанным сознанием, потерянным временем или галлюцинациями пока что не повторялись. Воспаление в ступнях уже практически незаметно, и щиколотки меня не подводят. Я стараюсь извлечь максимум из каждого прыжка и поворота, переступая через страх. Умение работать на пуантах, которое всегда было одной из моих сильных сторон, быстро вернулось, впечатлив даже Веру Игоревну. В наших с Тхэхёном дуэтах чувствуется то тепло взаимодействия, которое обычно связывает партнеров, выступавших вместе многие годы.

Как-то утром на излете сентября я понимаю, что не привезла с собой никакой верхней одежды. Решаю одолжить что-нибудь у Нины. За одну ночь листья стали золотыми и рыжими. На улице, в гримерке, в коридорах неожиданно воцаряется холод. Я с благодарностью отмечаю, что в репетиционном зале каким-то образом поддерживают тепло. После часовой растяжки и разогрева ко мне присоединяется Света, и мы отрабатываем движения у станка и на середине зала. Чуть позже приходит Вера Игоревна. Тхэхён слег с простудой. Мы проводим дневную часть репетиции, отрабатывая мою вариацию в первом акте, пока даже Вера Игоревна не может придраться к моим прыжкам на пуантах. Пока мы работаем, в дверях минут пятнадцать маячит Дмитрий. Он никогда не отказывает себе в праве выкрикивать замечания на репетициях, в том числе на тех, которые сам не ведет. Но в моем случае он только смеряет меня взглядом и без единого слова уходит.

В шесть вечера я натягиваю поверх одежды теплые штаны и куртку и покидаю репетиционный зал. Солнце уже скрылось за горизонтом. Всего несколько месяцев назад на улице все окрашивалось в фиолетовый и становилось таинственным лишь ближе к полуночи. Воздух морозный, суховатый, со слегка перечным привкусом. Я застегиваю куртку по самый подбородок и выхожу на обочину, чтобы поймать такси. Тут я замечаю спешащего мне навстречу человека, от вида которого по спине бегут мурашки. Я не уверена, настоящий ли это человек – или одна из надуманных мною угроз. Издалека я вижу только щуплую фигуру и длинное пальто. Я поворачиваюсь и бросаюсь к служебному выходу.

Слышу, как он зовет меня:

– Наталья!

Я ускоряю шаг, и он тоже.

– Наталья Николаевна, подождите, – кричит он мне в спину.

Мне приходит в голову, что он неправдоподобно вежлив для реальной или вымышленной угрозы. Голос слишком бесплотный и пронзительный для мужчины. Если бы его горло было музыкальным инструментом, то это явно была бы блокфлейта. Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему.

– Кто вы? – спрашиваю я мужчину.

Тот переводит дух, придерживая руку на поясе. Ему около шестидесяти, волосы на его макушке поредели. Поношенное пальто из габардина кажется великоватым для невысокой фигуры, но обувь и клетчатый шарф добротные. Одной рукой мужчина сжимает ручку портфеля, а другую протягивает мне.

– Я – друг ваших родителей.

По линии роста волос, пересекающей северное полушарие его головы, выступают бисеринки пота, подобно ниткам жемчуга у дам эпохи Возрождения. Когда я не принимаю руку, она сконфуженно повисает плетью.

– У моих родителей не было друзей, – говорю я – но уже предвижу, что он скажет мне в ответ.

– Меня зовут Павел Голубев. Я когда-то работал с вашим отцом на Сахалине. С матерью вашей мы познакомились, когда приезжали в отпуск… С огромным сожалением узнал о ее кончине. – Он переступает с ноги на ногу и обеими руками вцепляется в ручку портфеля. – Я хотел с вами поговорить о вашем отце.

Павел сидит, положив руки на колени, глаза его скользят по белой скатерти стола в ресторане «Гранд Корсаков». На высоком лбу виднеется огромная родинка цвета запекшейся