Даурия - Константин Федорович Седых

– Ну его к черту! Он ведь не мелет, а только зерно переводит. Сам знаешь, ни разу из его муки добрых булок Авдотья испечь не могла. Я лучше день-другой еще подожду да смелю на водяной мельнице по своему вкусу.

В тот же день вечером он вернулся домой довольный: согласился его пустить на помол Епифан Козулин.

Утром, когда нагрузили телегу мешками с зерном, он приказал Роману сходить к Козулиным за ключом от мельницы. Его приказание обрадовало и испугало Романа. Заявиться к родителям Дашутки было для него не так-то просто: ведь он, а не кто-либо другой вымазал у них ворота. Заявись к ним, а Епифану взбредет в голову пробрать за старое, и придется там глазами моргать. И Роман невольно замешкался. Только после того, как отец прикрикнул на него, он пошел в избу, приоделся, словно на праздник. Ему хотелось прийти к Козулиным таким молодцом, чтобы они пожалели, что не он у них ходит в зятьях.

Увидев вышедшего из избы Романа принаряженным, Северьян ехидно прищурился и спросил:

– Ты это чего? Ведь я тебя, кажись, не на свадьбу отправляю.

Роман покраснел и, ничего не ответив, ушел.

У ворот козулинского дома на лавочке под голым еще тополем сидела сестренка Дашутки, Верка. Покосившись на лавочку и на окна дома, Роман спросил ее напряженным голосом:

– Отец дома?

Верка помотала головой.

– А мать?

– В огороде. А тебе на что ее?

– Ключ от мельницы взять надо.

– Он в сенях висит. Пойдем, я тебе его дам…

Взяв от Верки ключ и выйдя за ограду, Роман горько рассмеялся. Ни к чему, выходит, был весь его бравый вид. Все получилось слишком просто и буднично. Шел, как на исповедь, а дальше сеней и побывать не пришлось. И с упавшим настроением пошел Роман по еще не просохшей улице на мельницу, продолжая посмеиваться над самим собой.

А в это время из проулка к отцовскому дому подошла Дашутка. Подходя, она видела, что из ограды дома вышел какой-то человек. Поэтому, встретив Верку, она первым делом спросила, кто это был у них. Узнав, что был Роман, она на мгновенье вспыхнула, прикусила губы и только потом стала расспрашивать, зачем он приходил.

Козулинская мельница стояла на излучине Драгоценки, под сопкой-коврижкой. Неторная извилистая дорога вела к ней, минуя камышовое болото, через широкую луговину, заросшую острецом и черноголовом.

Когда Роман пришел на мельницу, отец уже был там. У самой мельничной двери стояла распряженная телега. Конь был привязан к таловому кусту. Прибывшая после дождя вода легко вращала громадину мельничного колеса. Под пенной мощью низвергающейся с высокого русла воды гудели и гнулись колесные плицы, сотрясались мшистые стены мельницы, сизый бус сеялся с них. Северьян суетился возле мельничного колеса, смазывая дегтем железное гнездо, в котором, мягко шлепая, ходила блестевшая на солнце колесная ось.

Роман отомкнул дверь. Оглядевшись, увидел мешки на темных помостьях, ларь для муки, каменный очаг у порога и кучу сухой соломы возле него. Внизу мерно и мягко постукивало зубчатое колесо передачи, волчком крутилась матово блестевшая шестерня.

– Скоро, скоро, – похвалил Романа, подходя, Северьян и велел носить мешки.

Засыпав в ковш первый мешок, он принялся регулировать сыпь, чтобы мука получалась мягкого помола. Добиться этого ему удалось не сразу. Сначала мука выходила слишком крупчатой. Северьян попробовал ее на язык и все убавлял сыпь. Наконец он довольно щелкнул пальцами и сказал:

– Ну, вот теперь в аккурат.

Роман взял щепотку горячей муки, стал растирать ее между пальцев. Отец спросил:

– Как, ничего?

– Подходяще.

Северьян прислушался к показавшемуся ему неровным стуку зубчатого колеса передачи и, не уловив перебоев, успокоился.

– Придется, паря, тебе за мельника оставаться, – повернулся он к Роману. – Я сейчас домой пойду. Надо будет новое ярмо быкам сделать. Так что давай управляйся тут без меня… Ночевать-то один не побоишься?

– Вот еще новости… – рассмеялся Роман.

– Ну, тогда смотри. Я пошел.

Проводив отца, Роман отвязал коня и спутал его ременным путом. Над мельницей заливались в лазурном небе жаворонки. Потягиваясь и жмурясь на солнце, Роман послушал жаворонков и беспричинно улыбнулся. Потом отправился в кусты наломать хворосту. В кустах у речки было еще сыро и прохладно, кое-где под крутым берегом лежал голубовато-зеленый лед с вмерзшими в него камешками, ветками и старой листвой. Один круглый янтарный камешек в ледяной глыбе показался Роману необычайно красивым. Он взял похожий на топор камень и стал разбивать глыбу. Скоро очаровавший его камешек был у него в руках. Но, вынутый из льдины, он оказался самым обыкновенным, ничего красивого в нем не было. Роман покатал его на ладони и без сожаления бросил в воду.

Набрав охапку хвороста, вернулся он на мельницу. Варить чай было еще рано, есть не хотелось, и он присел в углу на застланное соломой дощатое ложе, на котором спали помольщики. Монотонный стук жерновов и плеск воды на колесе убаюкивали его. Незаметно для самого себя он задремал.

Проснулся он оттого, что в мельнице вдруг стало светло. Роман открыл глаза и обмер: у порога раскрытой настежь двери стояла Дашутка с корзинкой в руке.

– Ой, да тут вон кто! – удивленно заговорила она. – А ведь я думала, отец тут мелет. Я веники ходила ломать, да и завернула сюда отца проведать.

Роман молчал, исподлобья оглядывал ее.

– Что таким бирюком смотришь? – спросила Дашутка, переступив порог.

– На чужих жен не заглядываюсь. – Роман сердито отвернулся к стене.

Давно он мечтал о такой встрече. А теперь, когда встретились, ему захотелось и виду не подать, что он обрадован и взволнован до глубины души.

– А ты погляди, – сказала Дашутка дрогнувшим голосом.

Роман взглянул на нее и увидел, что на ресницах ее повисли слезы. Ему стало жалко ее. Но спросил он все с тем же угрюмым видом:

– Что, с мужем поругалась?

Дашутка тряхнула головой, выпрямилась:

– А хоть бы и так. Тебе-то какое дело?

– Вон какого богатого мужа выхватила, да печалишься. По-моему, не с чего.

– Смеешься?.. Эх, ты!.. – Дашутка круто повернулась и пошла из мельницы.

– Я не смеюсь! – вырвалось тогда у Романа, испугавшегося, что Дашутка и в самом деле уйдет.

Дашутка сразу остановилась и совсем по-другому спросила:

– Сердишься на меня?

– А чего мне сердиться?

– Нет, ты все-таки скажи: сердишься?

– Да что ты привязалась, – снова нахмурился Роман.

Дашутка заметно повеселела. Она поставила корзинку на пол и спросила:

– Можно с тобой посидеть? Приморилась я.

– Сиди.

Дашутка оглядела внутренность