Отчий край - Константин Федорович Седых

Выпив полстакана спирта и два стакана крепкого чая, Антипин посмотрел на свои карманные часы и заторопился.

– К часу дня мне обязательно нужно быть в Заводе. Давайте трогаться. От души вам сочувствую и нисколько не обижаюсь. Нет, нет! Никакой платы не нужно. Вам, как я вижу, дорогуша, житье предстоит пока трудное. Ничегошеньки-то у вас нет. Вот когда выздоровеет жена и жизнь наладится, тогда и отблагодарите меня.

– Спасибо, доктор, спасибо! – поблагодарил его растроганный Семен.

28

Весь обратный путь Семен и Антипин провели в разговорах. Едва переехали по льду речку и стали подниматься на косогор, Антипин сказал:

– Подвела вас жена со своей болезнью. Торопились к Новому году попасть, а встретить его по-хорошему не пришлось. Как говорится – человек предполагает, а Бог располагает.

– Ничего, отвезу вас домой и свое отгуляю, – ответил Семен и хлестнул лошадей бичом. Помедлив, спросил, поправится или нет жена.

Натягивая на колени меховую полсть, Антипин ответил, что пока ничего угрожающего в ее положении он не видит. Но болезнь эта – штука коварная. Сплошь и рядом дает она самые неожиданные осложнения. Посоветовав ему еще раз самый тщательный уход за больной, он откинулся к стенке кошевы и умолк.

Семен поглядел на придорожные голубые от инея кусты, неторопливо убегавшие назад, на белые сопки и, не оборачиваясь к Антипину, спросил:

– И откуда только взялась эта хворость? Раньше о ней что-то не слыхать было?

– Нет, батенька, существовала и прежде, – тотчас откликнулся Антипин. – С ней мы давно знакомы. Лет семьдесят тому назад, когда власти захотели намыть на карийских приисках в одно лето сто пудов золота и согнали туда несколько тысяч каторжников и крепостных, тиф свирепствовал ужасно. В наши дни он особенно распространился во время Мировой войны, а в Гражданскую и до нас докатился. По всей Сибири косил он людей направо и налево. Говорят, когда каппелевцы отступали на восток, на каждой железнодорожной станции оставляли они целые штабеля трупов. Истреблял он их целыми полками и дивизиями.

– Да, он не разбирает ни красных, ни белых. Нам от него тоже крепко досталось.

Антипин запахнул потуже свой овчиный тулуп со стоячим воротником, уткнулся в него лицом и опять замолчал. У Семена начали мерзнуть ноги. Он снял с себя доху, спрыгнул с сиденья и побежал рядом с кошевой по неглубокому хрусткому снегу, не выпуская из рук вожжей. Скоро ему стало жарко. Чувствуя, что не в силах больше бежать, упал он в полном изнеможении в кошеву прямо на ноги Антипина. Отдышался и спросил, не ушиб ли его.

– Нет, нет! Давайте усаживайтесь рядом, места хватит и разговаривать будет лучше… А запыхались вы, дорогуша, быстренько. Сразу видно, что много курите. Табачок, он сказывается. Надо с куревом подсократиться.

Перед самым перевалом въехали в молчаливый, словно серебряный, лес. С обеих сторон склонялись над затененной до синевы дорогой мохнатые ветви, и там, где касалось их солнце, они переливчато сверкали, слепили глаза нестерпимым блеском. На гребне Семен остановил лошадей, чтобы дать им короткую передышку. Взяв из кошевы пучок сена, стал сметать с конских спин пахнущий потом иней, а Антипин распахнул тулуп и глядел на кусты и деревья в их праздничном зимнем убранстве.

Когда поехали под гору, подул навстречу резкий восточный ветер. Не укрываясь от него, Антипин повернулся к Семену, спросил:

– Скажите, товарищ Забережный, как вы отнеслись к созданию ДВР? Одобряете или нет?

– Одобряю, да не очень.

– А как думаете, она всерьез и надолго?

– Этого я не знаю. Был я недавно в Чите, разговаривал со многими грамотными людьми и убедился, что и они не знают. Судят о «буфере» каждый по-своему. Одни недовольны, другие радуются, а третьи все еще приглядываются, тоже хотят определить – всерьез и надолго ли. А что вы сами думаете, доктор?

– Горизонты мои узковаты, дорогуша. Они у меня фельдшерские, хоть и величаете вы меня доктором. Но полагаю, что ДВР – это хорошо. Одного я не могу понять. Почему согласились на нее большевики? Один человек меня недавно уверял, что в дальневосточных областях сильны антибольшевистские настроения. Якобы это пришлось принять во внимание московским правителям. Только я, признаться, в это плохо верю. Скорее всего, здесь другие соображения. А какие именно – не могу понять. Может, вы меня просветите?

«Экий ты, брат, хитрый, – усмехнулся про себя Семен. – Хочешь испытать мои думы, а своих не выдать. Н-ну, посмотрим, кто кого обдурит». И он ответил Антипину:

– Насчет настроений в народе ваш знакомый, пожалуй, правду говорит. Многие хоть и в партизанах ходили, а большевистских порядков боятся, как черт ладана. Намитинговались мы досыта, как про ДВР услыхали. Тех, кто требовал советской власти, случалось, за горло брали. А все же я считаю, что ДВР совсем не то, за что я свой лоб под пули подставлял.

Антипин сразу оживился, выжидательно уставился на умолкнувшего Семена. По щекам его медленно скатывались надутые ветром слезы. Видя, что Семен не торопится продолжать, он не вытерпел:

– Это в каком же смысле понимать прикажете?

– Два цвета у нее на флагах – красный и синий.

– Не понимаю, что в этом плохого?

– Да ведь все полотнище красное, только в верхнем углу синяя заплатка. Такая она махонькая, что не вдруг и заметишь.

– Ну это не беда! – разразился вдруг Антипин веселым, с легкой хрипотцой смешком. – Если японцы с американцами будут настойчивыми, красный цвет поубавится. Я считаю, что республика постепенно примет характер настоящего демократического государства. В этом отношении возлагаю большие надежды на предстоящий созыв Учредительного собрания. Надо думать, оно отнюдь не пойдет на поводу у коммунистов, а прислушается и к голосу других партий.

«Вот ты и высказался. Теперь известно, чем ты дышишь», – подумал довольный своей хитростью Семен и спросил:

– Это какие же другие партии?

– Таких партий, дорогуша, много. На большевиках не сошелся свет клином. Был я до революции тюремным лекарем в Горном Зерентуе целых четырнадцать лет. Там тогда не одни большевики сидели. Страдали там и меньшевики, и эсеры, и максималисты какие-то, и даже сыновья матушки анархии. Самым известным арестантом был там одно время Егор Сазонов. Сидел он за убийство какого-то великого князя. А знаете, кто он? Самый настоящий эсер. С железным характером был человек. Ни за что не хотел с тюремным произволом мириться. Две голодовки объявлял, чтобы заставить уважать себя. Только ничего не добился. Царь ни за что не хотел его живым из тюрьмы выпустить. Осталось Сазонову всего два месяца до выхода на поселение сидеть, когда он сам на себя руки наложил. Всячески издевались наши тюремщики над ним, чтобы