Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

– Цицерон! Яицкий Цицерон!

– Ты пошто атамана антихристом кличешь, в бога-бухгая?

– Антихриста величают Люцифером, – оправдывался Охрим.

– Круши смутьяна! Рви! – взревел людской круг.

– Не троньте! – защитил Меркульев толмача. – Охрим пригодится нам. По законам его республикии меньшинство подчиняется большинству.

– Подчинюсь, – печально сник старикашка.

– Давно бы так! – расплылся в улыбке Телегин.

По знаку атамана Егорий-пушкарь пустил в небо огни хвостатые. Соломон объявил бесплатное угощение для всех. Казачий круг порешил направить послов в Московию во главе с Меркульевым, Хорунжим, Смеющевым, Охримом и отцом Лаврентием.

– Мне чужды деяния ваши мирские, – отказывался сначала священник, но все-таки согласился.

Верховодить Яиком оставили Богудая Телегина, Скоблова и Василия Скворцова. Егорию заказали лить из меди за счет войсковой казны пушки и ядра огненные на случай войны с Московией.

– Ежли не вернетесь из Москвы, мы разорим летом Астрахань! – заверил послов Богудай.

– Всю Волгу ограбим! – поддержал Телегина Скоблов.

«Так и случится. За ними всегда пойдет народ», – грустно подумал отец Лаврентий.

По предложению Меркульева в посольство избрали и купца Гурьева. У него связи с московскими дьяками, дружба с холопами царя и людишками патриарха. На атаманство обоза в пути благословили кузнеца Кузьму. Потребно ему тайны пистолей гамбургских выведать. Гладкость стволов у них изумительна. Охранный полк доверили Хорунжему. Головной отряд стражи Нечай согласился возглавить. Поезд собирался великий: двести сорок возов осетрины на продажу и шестьдесят для подарков царю, патриарху и для подношений мздоимцам. На подкуп подьячих и придворной шушеры выделили из войсковой казны четыре тысячи золотых. Набрали много и рухляди – красных лис, медвежьих и рысьих шкур. Множились в Московии взяточники. На день именин, на святки, на пасху, на масленицу – неси подарки дьякам… Собирают по копейке, по серебряному ефимку на золотое кольцо свиноподобной попадье, теще сыскного дьяка, охраннику уличной рогатки, царской кухарке.

Тех, кто уезжал с посольством в Москву, осаждали просьбами, совали динары и червонцы. Мол, купи то, купи се. Отбою не было от баб и девок. Кланька упрашивала Нечая:

– Мне платье панянки потребно. Штоб на спине вырез до ягодиц! А под подолом обручи.

– Зачем тебе энто, Кланя?

– Тебя соблазнять! На всю жизню!

– А мине моноклю. Стекляшку на глаз такую – в золоте. Понял! – приказывала Марья Телегина Охриму.

– К чему тебе, Марья, монокля?

– Титьки у коровы разглядывать.

– И мине купи моноклю! – подбоченилась Верка Собакина.

– А тебе-то зачем?

– Бородавки у соперницы буду увеличивать заморским стяклом!

Подошел к святому отцу и Матвей Москвин.

– Нижайше прошу, батюшка Лаврентий. Передайте в дар Троице-Сергиевскому монастырю вот эту золотую иконку. Батя мне сие завещал. А исполнить было неможно.

– Но я, мабуть, не попаду в монастырь, – засомневался священник.

– А вы оставьте иконку на патриаршем дворе. Дьяки передадут приношение. Ни у кого рука не поднимется обкрадывать церковь.

– Во имя веры передам.

– Век буду благодарен, – дрогнувшим голосом произнес писарь.

– Что это он так? – не понял Лаврентий.

Нагрудная иконка с чеканным образом богоматери была украшена грубовато бирюзой. И золотая цепь на ней – коротковатая, голова пролезала впритирку. Отец Лаврентий взялся передать пожертвование, но был явно недоволен. Для своего храма писарь оказывался скуповатым. Ермошка заметил, как Лаврентий сунул иконку в карман шубы довольно небрежно. Цепочка выглядывала, болталась…

На долгие сборы в поход Меркульев времени не отпустил.

– Выходим санным путем через два дня, – объявил атаман.

– Возьмите меня обозным, Игнат Иваныч. Кузнец берет своего Боряху. Я пригожусь вам, мабуть, в пути, – начал проситься Ермошка в Москву.

– Не могу, – хитрил по привычке атаман. – Охотников много. Прокопка Телегин и Миколка Москвин просятся. Гунайка и Вошка плачутся. А поход – не игра. В дороге зимой можнучи и замерзнуть. Метели скоро обрушатся на степь. Налеты ногаев и разбойников отбивать придется. Мне потребны не малолетки, а вои! И двигаться будем ускоренно: днями и ночами.

– Выдюжу я, спать не буду полгода. Живота в бою за вас не пожалею, ежли придется! – клялся со слезами на глазах Ермошка.

А Меркульев спокойно прикидывал:

– Надобно его взять обязательно. Что-то моя Дуня по нему с ума сходит. Дуняша – дитя. Кабы чего плохого не вышло. Молодежь пошла ужасная. Не то что раньше, в добрые времена…

– Век буду вашим рабом, – канючил Ермошка.

– Нет, оставайся дома. Девки мои, Олеська и Дуняша, жить без тебя не можут.

– На кой ляд они мне, выдры?

– Что ты сказал?

– Надоели, говорю…

– Ермоша, я замышлял твою свадьбу сыграть с Олеськой года через два. У меня к тебе возникло уважение.

– Не потребна мне ваша Олеська. Я ее не терплю!

– Почему?

– Она холодная, как лягушка. Злоязычная.

– Ну, хорошо! Подрастет Дуня – отдам тебе ее в жены. Приданое – три тыщи золотых!

– И Дунька мне ваша, как собаке пятая нога. А три тыщи у меня свои есть в схороне опосля морского набега.

Отец Лаврентий заступился за юного просителя:

– Возьми, атаман, парня. Душа у него богом озарена. Да и Бориске без него скучно будет. И нам потребны будут в Москве мальчики на побегушках.

Кузнец Кузьма за Ермошку слово замолвил:

– Надобен мне отрок до зарезу!

Хорунжий, Тимофей Смеющев и Нечай посоветовали взять парня. А Дарья подмигивала юнцу: мол, не боись! Мой Игнат Иваныч покуражится и возьмет тебя. Так и получилось. Меркульев хлопнул Ермошку по плечу:

– Добро! Завтра приведи свою Глашку к нам. Пущай ордынка у нас поживет. В избу свою посели погорельца Егория-пушкаря. Да припрячь получше утварь дорогую. А то ведь все пропьет у тебя, разорит хату. И собирайся в Москву!

Бориска подбежал к другу… Они отошли в сторону, зашептались.

– Господи! – улыбнулся кузнец. – Завтра в дорогу, на санях! А сынок мой с приятелем Ермошкой думают о новых крыльях!

В ночь перед выходом санного поезда во многих теремах, избах и землянках светились оконца. И не увидишь, что там творилось. Стекла токмо у богатеев. В остальных окошках – слюда, бычьи пузыри… Да и что там могло происходить? Нечай целовал Кланьку. Разве это интересно? Нет! Грунька обнимала Хорунжего. Мир любовью не удивишь. Тревоги и боли в жизни больше, чем любви. Бабы починяли тулупы, шили новые рукавицы. Вьюжная стынь беспокоила. Как пробьются казаки через буранную степь? Вой ветра сливался с далекими завываниями волчьей стаи. Часто замерзают люди в пустыне снежной. В одну, две-три подводы через волков не пробьешься, разорвут. У Оглодан кум в прошлую зиму влез от волков на березу. И замерз там на ветвях. Окружили его звери, обложили выжидательно. Через воинственных ногайцев пройти еще трудней. Яик оторван от всех стран. Для кызылбашей – это край света. Для турецкого султана – конец земли. Для Московии – нет пути. А зимой здесь зарождаются бураны, которые накрывают полмира.

…Зоида Поганкина услаждалась теплом полыхающей печи и горячими блинами, что бросала ей с двух сковородок Мокриша. Вошка и Гунайка сидели в стороне на лавке. Они глотали слюнки и ждали, когда наполнится хозяйка.

– Осьмнадцатый блин жрет, – считал про себя