Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

– Каган Ингар дал слово, а слово своё урусы держат, это всем известно, – возразил советнику Аарон.

– Это так, Мудрейший, – согласно закивал головой главный раввин, – урусы держат слово, и они хорошие воины, а это плохо для нас. Хороший противник всегда опасен, как опасен для охотника сильный волк, медведь или лев. Нам нужно подумать, как обезопасить себя. – Бек пытливо взглянул на первосвященника, ещё не зная, к чему тот клонит. С не меньшим интересом обернулись к раввину и советники.

– Когда они будут возвращаться, может случится всякое, всё в руках Всевышнего! – воздел руки к небу главный раввин.

– Но обещание пропустить урусов за половину добычи было дано самим Великим Каганом, – наморщил чело бек Аарон.

– Я даже и мысли не имел, чтобы Светлейший Каган Хазарии изменил своему слову, – смиренно проговорил раввин. – Но может произойти нечто, к чему божественный Каган вообще никакого отношения не имеет, – всё тем же негромким и вкрадчивым голосом проговорил первосвященник. – Наше дело создать условия, а действовать будут другие.

– Кто, например? – С ещё большим интересом спросил бек.

– Я слышал, что наша доблестная охрана хорезмийских лариссиев справедливо возмущена тем, что урусы убивают и грабят их единоверцев. Они горят жаждой мести, и кто может воспрепятствовать их священному гневу? Или Кустандий вдруг возжелает, пользуясь случаем, отомстить своим давним обидчикам через многочисленную общину итильских христиан. Да мало ли что ещё может произойти в этом непредсказуемом мире, Великий Хамалех. Часть урусов уже погибла в сражениях на Гургенском море, и мы должны с усердием молиться Всевышнему, чтобы оставшееся войско кагана Ингарда не вернулось в Киев. Очень усердно молиться! – старший раввин, сложив перед собой руки, склонил голову, забормотав молитву. Остальные сделали то же, усердно кланяясь, и беседка наполнилась приглушёнными молитвенными вздохами.

Весь обратный путь по волнам Хвалисского моря средь радостных воев русской дружины, пожалуй, Гроза и Хорь были самыми угрюмыми и молчаливыми.

Ремесло изведывателя обостряет человеческое чутьё. Что бы ни делал тайный воин, в каком состоянии не находился, он всё время должен слышать, зреть и чуять пространство вокруг себя, – звуки, ветер, запахи, настроения и мысли людей, и по мельчайшим изменениям предугадать, откуда придёт опасность, рядом с которой он всю жизнь ходит. Оттого десятник Смурной понимал, что творится в душах его ближайших сотоварищей. Только однажды, когда Гроза замер на одном из привалов, обессилено опершись спиной о широкий шершавый камень и положив длань на грудь, он подошёл и стал перед сотником, прикрыв его от взглядов других воев.

– Держись, брат, скоро дома будем, – участливо молвил пожилой десятник.

– Разумеешь, будто углей из кострища в грудь насыпали, вдохнуть нет мочи, – признался сотник. – А внутри словно жила тугая всё шибче натягивается, чую, или душу мою напрочь вырвет, или сама лопнет…

– Вижу, как тяжко тебе брат, ибо обрёл ты нить связи с родными людьми, и теперь она не отпускает. Только радуйся, что нашёл-таки их на закате своей жизни, что они живы и здравы. Держись брат, Гроза, дойдём до Таврики, а там земля родная тебе новые силы даст.

– Скорее бы уж сей Итиль хазарско-жидовинский пройти, а там полегче будет, – уже восстановив дыхание и овладев собой, ответил Гроза. – Придём в сей град торгашеский, всем изведывателям слушать и смотреть в оба. – Он подумал и добавил: – Ежели чего со мной станется, помнишь ведь, как в доме Мехди я в навь окунулся… в общем, в случае чего ты или Хорь сотню примете. Я тысяцкому скажу.

Умело работая парусами и вёслами, дружинники Игоря, преодолевая течение, приближались к хазарскому Итилю. Почти четверть воев полегла в сражениях с Шерваном и Хорезмом, из двадцати тысяч отправившихся за добычей осталось около пятнадцати. Но сокровища добыли воистину сказочные, – серебро, золото, дорогую утварь, каменья самоцветные, ткани пёстрые да тонкие, и множество рабов, – крепких мужей и отроков, жён красных.

В этот раз пошли по левому рукаву великой реки, именуемому Ахтубой. Тяжело гружённые лодьи, одна за другой причаливали к торговой пристани в Жёлтом городе. Первым делом русы стали выносить и откладывать добычу и отделять рабов для передачи кагану. Ушлые зеваки и перекупщики были тут как тут, кто просто глазел на сокровища, а кто пытался купить или выменять подешевле что-то из разложенных на пристани товаров, приглянувшегося невольника или невольницу. Суровые воины пока всех отгоняли. Тут же ходили хазарские казначеи, которые должны были увериться, что русы отдают именно половину, а не треть или четверть добычи. Едва только от полонённых были отделены те, что передавались хазарам, как в своём неизменном тёмно-синем кафтане, потея от жары и утирая чело и лысину платом, явился Мойша Киевский.

– Ах ты, акулий сын, – завопил воевода Фарлаф, узрев хитроумного рахдонита, – ты куда подевался, когда с нас потребовали половину добычи?! Ты же рёк о небольшой части, а не о половине, угорь солёный!

– Могучий воевода, – залепетал побледневший торговец, – я же маленький человек, я не решаю долю добычи, я такая же жертва, как и вся наша доблестная киевская дружина. Эти негодные хазары, они совсем обнаглели, ты тысячу раз прав, достойнейший из воинов и храбрейший из храбрых!

– Будто я не вижу, какие хазары тут всё решают и в лапах своих загребущих держат! – зло бросил воевода в сторону итильских казначеев. – Видал вон, хоть одного хазарина средь них сыщи, у-у, клещ торговый!

Воевода ещё некоторое время сердито потрясал кулаками и клял несчастного торговца на словенском и нурманском наречии, не забыв добавить и несколько жидовинских ругательств, но рук в ход всё-таки не пустил, что и нужно было ушлому купцу. Он подступил к Фарлафу с просьбой отдать ему обещанных рабов тут, в Итиле, и хоть это для него убыточно, он боится, что многие могут не доехать до Киева.

– Так хоть часть от убытков верну, – вздыхал, закатывая очи, рахдонит. – Давай и по долгу рассчитаемся, почтенный Фарлаф, у тебя ведь сейчас полно сокровищ! – очи торговца блеснули отражением тех богатств, которые выгружались из обильных чрев русских лодий.

– Не до тебя, Мойша, сейчас, – отмахнулся от назойливого купца нурман.

Однако Мойша не отставал и, то со страхом, то с подобострастием, то с жалобным бормотанием ходил буквально по пятам, упрашивая воеводу отдать хотя бы обещанных рабов.

Когда расчёты с казначеями кагана были, в основном, закончены, воевода вздохнул свободнее, да и солнце стало клониться к вечеру, жара спала.

– Ладно, Мойша, – наконец сдался Фарлаф, – будут тебе полонники, вон из тех, – он указал на сбившихся в