Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

– Будем надеяться, что беда научит, коли счастье научить мудрости не смогло, – ещё раз вздохнул Велесдар. – Надеяться, да богов о том молить. А помощи я несказанно рад, тем более твоей, – окинул оком богатырскую стать содруга Велесдар, – ты один целой артели стоишь!

Велесдар ведал, конечно, что его друг силён, но только теперь, в деле, с удивлением узрел, насколько легко Могун ворочал толстые брёвна, одним ударом топора делал такой заруб, где иному понадобилось бы сделать четыре-пять взмахов.

Вдвоём они работали споро и на редкость слажено. Велесдар, как и большинство ободритов, знал много способов связывания меж собой и наращивания брёвен хитрыми замками, а Могун быстрыми и точными ударами топора тут же сии замки по черте, сделанной его старшим собратом, сотворял.

– Брёвна у тебя, брат Велесдар, добрые, да к тому же не сейчас срублены, а как положено, зимой, откуда они взялись? – Спросил Могун, поглаживая широкой дланью ошкуренную плоть дерева, когда они сели передохнуть подле быстро растущего сруба.

– Сам не чаял такого клада в сей глухомани обрести, – отвечал ободрит. – Пошёл, значится, я в ближайшее селение, чтоб узнать, кто там обитает, да для обустройства всё необходимое взять, – скобель, топор поболее моего и прочее, а там муж животом мается. Бери, говорит, отче, мне не до приспособ моих, худо совсем. Ну, подлечил я ему чрево, всё, что не на месте оказалось, вправил назад, как положено. А тот муж и речёт: коли так мне помог, не только топоры да пилы возьми, но и брёвна, что я с зимы приготовил. Хотел лошадью к реке перетащить, а потом к себе сплавить, домишко намеревался сыну с будущей невесткой поставить, да разладилось у них, так что и лесины теперь ни к чему, а дерево доброе, отчего ж ему пропадать зазря.

– Никак, сам Велес тебе покровительствует, брат Велесдар, знать, избушка сия вырастет тут, в глуши лесной, для дел, весьма угодных Богам и людям, – уверенно молвил Могун, вперив очи в некое место то ли в явском мире, то ли в нави. – Я-то ведь сразу, как начало сруба узрел, подивился: ты ведь рёк, что на лето уходишь и шалаш поставишь. А тут, гляжу, избушка намечается, да к тому же на две половины заложена.

– Кроме нежданно появившихся брёвен на постройку, знак я над сим местом до того узрел, – молвил несколько восторженным голосом Велесдар. – Когда выбирал место для жилья, обратился к Сварге небесной, и тут вдруг закружились над сим местом три сокола, а для нас, рарожичей-бодричей сокол – главный знак божеский, а тут не один, а сразу Триглав образовался.

– Так выходит, не знак уже это, а прямое божеское повеление, брат Велесдар, – так же взволнованно молвил Могун.

– Вот и я так помыслил, и решил, что не шалаш на одно лето, а избушку настоящую срублю, во второй половине козу да кур при нужде держать можно. А коли ещё и дерево для избушки чудесным образом появилось, то и вовсе сердце от волнения затрепетало, – ответил ободрит.

– А давай я тебе, брат Велесдар, ещё кое-что в твоём лесу покажу, и от того, что узришь, сердце твоё не только затрепещет, а и над лесом взовьётся! – неожиданно молвил Могун, поднимаясь и приглашая Велесдара следовать за ним. Пройдя по звериной тропе, кудесники вышли к ручью и двинулись вниз по его течению.

– Я иным путём пришёл к твоему обиталищу, – по дороге объяснял могучий собрат, – оттого и узрел то, что тебе пока неведомо.

Заинтересованный Велесдар шагал следом. Наконец они вышли к месту, где ручей вливался в небольшую речку. Треугольник меж рекой и ручьём был свободен от леса, образуя некогда просторную поляну, края которой сейчас захватил молодняк, а почти посреди той поляны, на невысоком пригорке, стоял могучий дуб. С благоговейным трепетом подошли волхвы к огромному древу. Велесдар поднял голову, чтобы оглядеть нижнюю часть зелёного шатра, и вдруг невольно воскликнул, поражённый:

– Так это же!.. – он замолчал, не находя слов и пристальней рассматривая то, что узрел на высоте около пяти саженей.

– Оно самое, брат Велесдар, – с волнением в голосе ответствовал его широкоплечий друг. – Место сие было священным ещё для предков наших.

Четыре кабаньи челюсти, плотно вросшие в тело древа и ставшие с ним единым целым, подсказали волхвам, что перед ними Священный дуб, у которого издавна люди сбирались на праздники, рядили правые суды и советовались с богами.

– Выходит, место твоё недалече от древнего капища находится, так-то, брат! – сиял очами Могун. – Никак, отец Хорыга прямо к нему вывел!

Оба волхва бережно прикоснулись к шероховатой с бороздами коре и вознесли приветствие Отцу-дубу и благодарность предкам.

Когда вернулись к срубу, широкоплечий собрат вдруг замолчал, будто прислушивался к какому-то из неисчислимых лесных голосов, а потом неожиданно молвил:

– Давай-ка мы, брат, сейчас сруб немного разберём, оставим только один венец, а займёмся тем, в чём душа всякого жилища помещается – печью семаргловой!

– Как так разберём, ведь ладно да прочно уложили, связали, как надо? – подивился Велесдар. – Уже почти четыре венца возвели, ещё три – четыре и крышу можно ставить.

– Хорошо, что возвели добротно да с тщанием должным, знать, после разборки соберём быстро, только брёвна по порядку отметим, – продолжал могучий кудесник. – Я, брат, Велесдар, из живой глины печь тебе сварганю. Ты, я мыслю, каменную хотел возвести?

– У нас на полуночи все каменные делают, – отвечал ободритский волхв.

– Каменная печь займёт много места в твоём и без того невеликом жилище, а глина живая по дрожи своей с человеческой дрожью схожа, оттого и лечит она людей от многих хворей, ты ж это не хуже меня ведаешь. – Велесдар согласно кивнул. – А для просушки ей вольный воздух нужен и тепло Хорса трисветлого, потому пока оставим один нижний венец, чтоб воздух и солнце вокруг печи ходили, да влагу унося, равномерно её подсушивали. Оттого, брат Велесдар, у нас и рекут, что завсегда от печки плясать надо. Я-то увлёкся доброй работой – брёвна таскать да тесать – хорошо, тело радостью полнится, трепеты силой, а про печь только сейчас вспомнил, когда узрел, что место под неё ты уже подготовил.

Велесдар поглядел на собрата, перевёл взгляд на уже уложенные венцы. Он, конечно, понял, что дело вовсе не в том, из чего будет сотворена печь в его лесном жилище, а в том, что Могун намерен вложить в сей очаг, как главное