Кризис человека - Альбер Камю

Правда, среди нас есть те, кто полагал, что в отсутствие каких бы то ни было высших ценностей возможно хотя бы поверить, что смысл имеет история. В любом случае действовали они так, словно и правда так думали. Они говорили, что эта война необходима потому, что покончит с эпохой национализмов и подготовит пришествие эры империй, за которой наступит – после череды конфликтов либо без них – время общечеловеческого общества и рая на земле.

Но, рассуждая подобным образом, они приходили к тому же выводу, как если бы соглашались с мыслью, что все бессмысленно. Ведь если история имеет смысл, то это должен быть всеобъемлющий смысл – или не будет никакого. Эти люди рассуждали и поступали так, словно история подчиняется некой независимой диалектике, а все мы дружно направляемся к некой конечной цели. Они думали и действовали согласно гнусному принципу, сформулированному Гегелем: «Человек для истории, а не история для человека». На самом деле, политический и моральный реализм, сегодня правящий судьбами мира, часто невольно руководствуется философией истории в немецком изводе, утверждающей, что человечество движется разумным путем к определенному будущему. Мы заменили нигилизм абсолютным рационализмом, но результат в обоих случаях один и тот же. Если правда, что история подчиняется независимой фатальной логике, если согласно все той же немецкой философии верно, что на смену анархии должно с неизбежностью прийти феодальное государство, затем феодализм должен уступить место национальному государству, а национальные государства – империям, чтобы наконец слиться в общечеловеческое общество, тогда все, что служит успеху этого неизбежного продвижения, является правильным, а исторические свершения представляют собой окончательные истины. Но, поскольку эти свершения могут быть осуществлены лишь посредством обыкновенных способов, таких как войны, заговоры и убийства – единичные и массовые, – то судить следует не о том, хороши эти действия или дурны, а о том, успешны они или нет.

Таким образом, в современном мире люди моего поколения на протяжении долгих лет подвергались двойному искусу: либо поверить, что истины нет, либо признать истиной исключительно исторический фатализм. Многие поддались одному из этих искушений. Мир оказался подчинен власти силы, то есть в конечном счете террору. Ведь если нет ни правды, ни лжи, ни добра и ни зла, то единственной ценностью становится эффективность, а законом жизни – умение проявлять эффективность, иначе говоря, показывать силу. Отныне мир должен делиться не на праведников и негодяев, а на хозяев и рабов. Прав тот, кто сумел поработить других. Права уборщица, а заключенные, подвергающиеся пыткам, неправы. Пытавший их немецкий офицер, палач, эсэсовец, взявший на себя роль могильщика, – вот они, разумные люди нового мира. Оглянитесь вокруг и спросите себя: может, это время уже наступило? Мы существуем, задыхаясь в удавке насилия. Внутри отдельных стран и по всему миру подозрительность, ресентимент, алчность и борьба за власть формируют вселенную тьмы и отчаяния, где каждый человек вынужден жить в настоящем, страшась самого слова «будущее», беспомощный перед абстрактной силой, изможденный и ошеломленный стремительностью жизни, оторванный от естественных ценностей, разумного досуга и простого счастья. Вероятно, впрочем, что вы в своей пока еще счастливой Америке не увидите этого или почти не увидите. А вот люди, о ком я говорю, смотрят на это годами, чувствуют это зло на своей шкуре, читают его на лицах тех, кого любят, и из глубины их больных сердец поднимается огромная мятежная волна, которая погребет под собой все. Преследуемые видением чудовищных картин прошлого, они понимают, что справиться с ней будет нелегко, но ужас недавних лет проник в них слишком глубоко, чтобы они согласились от нее отвернуться, и здесь для них начинаются настоящие проблемы.

III

Если нынешний кризис характеризуют воля к власти, террор, вытеснение реального человека человеком политическим и историческим, доминирование абстракций и фатализма, а также лишенное будущего одиночество, и если мы хотим добиться разрешения этого кризиса, то должны изменить данные характеристики. Наше поколение столкнулось с огромной проблемой – проблемой отрицания всего и вся, и именно из этого отрицания ему пришлось черпать силы для борьбы. Бессмысленно было советовать нам, что надо верить в Бога, или в Платона, или в Маркса, потому что вера подобного рода была нам чужда. Единственный стоявший перед нами вопрос заключался в том, согласны ли мы принять мир, где каждому отведена или роль жертвы, или палача. Разумеется, ни то, ни другое нас не привлекало, поскольку в глубине души мы понимали, что это разделение иллюзорно и в конечном счете жертвами оказываются все, включая убийц, которых ждет тот же крах. Проблема, следовательно, состояла не в приятии или неприятии условий этого мира, а в том, чтобы выяснить, что мы можем ему противопоставить.

Вот почему, избрав – без видимых причин – путь борьбы со злом, мы постарались найти аргументы, объясняющие наш бунт, и поняли, что восстаем не только ради себя, но и ради чего-то такого, что объединяет всех людей.

Как мы к этому пришли?

Действительно, что означал наш бунт в мире, лишенном ценностей, в духовной пустыне, служившей нам домом? Она превратила нас в тех, кто сказал: «Нет». Но в то же время мы были теми, кто произнес: «Да». Мы говорили нет этому миру, его сущностному абсурду, опасным абстракциям и убийственной цивилизации, которую он для нас готовил. Говоря нет, мы заявляли, что все это продлилось достаточно долго и есть грань, за какую переступать нельзя. Одновременно мы заявляли, что есть нечто и за этой гранью – нечто в нас, что отказывалось далее терпеть этот позор и что не желало более мириться с унижением. Разумеется, данное противоречие вынудило нас к размышлениям. Мы полагали, что этот мир живет и борется без опоры на реальные ценности. Тем не менее мы боролись против Германии. Знакомые мне участники французского Сопротивления, развозившие листовки, читали в поезде Монтеня, тем самым доказывая, что мы – как минимум – способны понять скептиков, не отвергая идею чести. Следовательно, самим фактом своей жизни, наполненной надеждой и борьбой, мы утверждали нечто позитивное.

Но имело ли это нечто общую ценность? Выходило ли оно за рамки мнения отдельного индивида? Могло ли диктовать правила поведения? Ответ на эти вопросы весьма прост. Люди, о которых я говорю, поднимаясь на борьбу, смертельно рисковали, и их готовность идти на смерть доказывала, что, жертвуя собой, они действовали во имя добродетели, выходящей за рамки их персонального существования и личной судьбы. Борясь с врагом, они защищали ценность, общую для всех людей. Когда заключенных пытали на глазах уборщицы и старательно рвали им уши, когда мать вынуждали