Мои друзья - Хишам Матар

– У Бин Хасана аль-Масри был другой пистолет. – Хосам заглянул в блокнот. – Немецкий пистолет «Рек», тоже небольшой по размеру. Пули у него даже короче, двадцать два миллиметра, размером с мятный леденец.

Мустафа, положив локти на стол, наклонился к Хосаму.

– Нет никаких свидетельств, – теперь Хосам обращался преимущественно к Мустафе, – что Наджиб или Бин Хасан когда-либо прежде делали что-то подобное.

Потом он посмотрел на часы, придумал какое-то извинение, почему ему надо срочно бежать, положил на стол деньги и ушел. Помню, больше всего меня расстроило даже не то, что он называл убийц по имени, но тон, который звучал так, будто эти двое – наши друзья.

79

На следующую встречу через месяц в ресторан вместе с Хосамом пришла Клэр. Беседа текла оживленно, хотя Хосам был немногословен.

Дождавшись паузы в разговоре, он спросил вдруг:

– Ребята, а вы знаете ливийского журналиста по имени Махмуд Абу Нафа?

Мы не знали.

– Он жил здесь. Писал под разными вымышленными именами. Отыскать его статьи было той еще работой. – Он повернулся к Клэр, которая ласково улыбнулась ему. – Ровно через две недели после убийства Мухаммада в мечети, – Хосам обращался только к ней, – Махмуд Абу Нафа был застрелен в дверях своего лондонского офиса.

– И туда ты тоже ходил? – криво ухмыльнулся Мустафа.

Хосам, все еще не отводя глаз от Клэр, неуверенно покачал головой.

– И что за статьи? – спросил я.

– О, – обрадовался он вопросу, – ужасные. Ну, знаешь, обычная ерунда, призывы к свободе, против Каддафи, но крайне плохо написанные.

– А, ну тогда ладно, – сказал Мустафа и рассмеялся, обращаясь к Клэр: – Я бы не удивился, если бы эти двое, с их возвышенными представлениями о литературной эстетике, решили, что человек заслуживает смерти за дурно построенную фразу.

Клэр сделала вид, будто оценила шутку, взяла Хосама за руку и с неподдельной радостью в глазах сообщила:

– На следующей неделе мы едем в Девон.

– Разве? – переспросил Хосам.

– Да. – Она удивилась, что он забыл.

После того как мы расстались тем вечером, я отправил Хосаму сообщение, спрашивая, не могли бы мы встретиться наедине до их отъезда. Он ответил сразу, сказал, что хотел бы, и мы договорились, что он заглянет ко мне как-нибудь вечером. Я приготовил ужин, а Хосам, войдя, с порога признался, что сильно скучает по Шепердс-Буш, что впал в сентиментальную ностальгию, идя сюда от станции. Я налил ему вина и спросил, что он задумал.

– Ничего.

– Обнаружил еще убийства? – Я ожидал, что вопрос его позабавит, но он обрадовался возможности поговорить на эту тему.

– Именно, именно. Это бесконечный поиск, а Лондон – бездонный колодец. Город крови и огня.

Я был прав, считая, что Хосам доверяет мне, что в отсутствие сарказма Мустафы он мог быть собой, ничего не опасаясь.

– Должен признаться, – выговорил я, преодолевая комок в горле, – я сказал Мустафе, что ты был на демонстрации. И чувствую себя ужасно из-за этого.

– Не глупи. Почему бы не рассказать? Он наш друг.

Я наполнил бокалы, сел напротив и попросил рассказать обо всем, что он обнаружил.

– Итак, – начал он, – в январе восьмидесятого…

– Как это? – перебил я. – За три месяца до того, как Мухаммад Мустафа Рамадан…

– Совершенно верно.

– И за два месяца, – припомнил я, – до того, как я услышал твой рассказ по радио.

– Точно. В том месяце двадцатитрехлетний ливанский студент по имени Хассан Элиас Бадир поселился в отеле «Маунт Ройял» возле Мраморной арки и, собирая самодельную бомбу, сам подорвался. Никто не знает, почему он поселился в этом отеле и кому предназначалась бомба. Но я нашел фотографию. Встревоженное и застенчивое лицо, не слишком дружелюбный взгляд. Не могу отделаться от образа – вот он идет прогуляться, берет что-то перекусить на Эдвард-роуд. Потом вижу, как он сидит скрестив ноги на свежезастеленной отельной кровати, подложив под спину подушки, и спокойно работает. Иногда я даже могу услышать его мысли. А потом чистый белый экран.

Хосам был одновременно растроган и воодушевлен, каким, наверное, бывает художник, когда работа завершена. Я тогда вспомнил, как Мустафа говорил, что нет ничего опаснее писателя, который перестал писать. Хосам достал блокнот – подозреваю, не только чтобы зачитать выписки, но и чтобы спрятать свое лицо.

– 28 июля 1978 года, за два года до того, как Хассан Элиас Бадир погиб по собственной неосторожности, в машину посла Ирака в Лондоне была заложена бомба. Посла в машине не оказалось, но двое дипломатов получили серьезные ранения. В 1972-м трое молодых людей ворвались в лондонский дом генерала Абдулы Раззака аль-Наифа, бывшего премьер-министра Ирака, и, перемещаясь из комнаты в комнату, расстреляли всех на своем пути. Генерал чудом выжил. Шесть лет спустя, в июле 1978-го, он садился в такси перед отелем «Интерконтиненталь» у Гайд-парка, когда к нему сзади подошел человек и выстрелил несколько раз. Генерала спешно доставили в Вестминстерскую больницу, ту же самую, куда отвезли и тебя, но он скончался на следующий день.

Хосам листал страницы блокнота, сплошь покрытые строками затейливого почерка.

– Еще раньше, – читал он записи, – в январе 1978-го, Саид Хаммами, лондонский представитель Организации освобождения Палестины, был убит в офисе в Мэйфере. Несколькими днями ранее, накануне Нового года, в Мэйфере взорвалась машина с двумя сотрудниками сирийского посольства.

Он с довольным видом поднял взгляд.

– Ты понимаешь, что я имею в виду, говоря о Лондоне? И такое творится уже довольно долго. Например, 1 июля 1909 года Мадан Лал Дхингра, молодой индийский студент, шестой из семи детей доктора Сахиба Дитта Мал Дхингра, богатого и пробритански настроенного индийского хирурга, вышел из квартиры на Ледбери-роуд в Бейсуотере и отправился на собрание Национальной индийской ассоциации в Имперском институте в Южном Кенсингтоне, где ему удалось прикончить лейтенанта-полковника сэра Карсона Уилли, чиновника британского индийского правительства. В следующем месяце Дхингру повесили. На оглашении приговора он поблагодарил судью, сказав: «Я горжусь тем, что имею честь отдать свою жизнь за родину». Его последним желанием были ванна и бритье. Его казнили в Пентонвилльской тюрьме 17 августа 1909 года. На следующий день в «Дейли ньюс» было опубликовано его заявление. В нем Дхингра называл себя патриотом, стремящимся к освобождению своей родины. Закончил он такими словами: «Единственный урок, который сегодня требуется Индии, это научиться умирать, и единственный способ научить этому – умирать самим, потому я умираю и горжусь своим мученичеством. Банде Матарам», что, по-видимому, означает «Да здравствует родина».

Потом Хосам перечислил еще несколько таких же историй политических