Раскольники - Владислав Клевакин

недовольно буркнул воевода. – Садись как положено пастырю. В твоих словах, как и деле, сила должна быть. Что прав ты. А ты как ребятенок пугливый, вот люди и разбежались, что силы за тобой не чувствуют.

– Да какая сила в служителе Божьем! – взревел поп. – Ты погоди, батюшка, браниться-то!

Но Неелова было уже не остановить.

– Машка! – громко рявкнул он. – Тащи на стол горькую и закуски нам.

В пристенке загремела посуда. Отец Александр тяжело вздохнул и, глядя на красный угол, перекрестился.

– Правильно делаешь, что крестишься, – рассмеялся воевода. – С моего застолья на своих ногах никто не уходил.

– Так как же это, батюшка? – запричитал священник. – Завтра утром служба, супруга, опять же, потеряет.

Неелов приложил по столу кулаком.

– Ты вопрос ко мне пришел решать али как? Помощи ищешь, а сам от помощи уклоняешься.

– Так горькая же…

– А тебе привыкать, что ли, святой отец? Поди, бочка хереса в подвале всегда стоит.

Неелов налил полные стопки водки и ухватил с тарелки соленый огурец.

– У нас все по-простому, святой отец, – напутствовал он.

Поморщившись от крепости налитого напитка, отец Александр ловко подхватил с тарелки соленый капустный лист.

– Ну, выкладывай мне свои соображения, отец Александр.

Поп поморщился.

– Это они все, попы каторжные.

Неелов чуть не подавился.

– Ты с чего решил так?

Отец Александр после выпитой стопки осмелел.

– Вы же их, батюшка воевода, по домам посадских расселили, еретиков этих. Что они там в головы прихожан вложили, один Бог знает.

Неелов ухватил ручищей горлышко бутыли и звонко рыгнул.

– Хорошо бы следствие учинить, батюшка, – предложил отец Александр.

Неелов выпустил стакан из рук и расхохотался.

– Следствие, говоришь? Так они уже под следствием, а что у посадских столуются, так острог новый им еще не достроен. Как поставят мужики острог, так всех их туда и отправим.

– Долго ждать-то острога нового? – осведомился отец Александр.

– Потерпи, отец родной, – успокоил собутыльника Неелов. – Скоро уже. Мужички вон лес на задах валят. К осени со строительством закончат.

– А мне-то что теперича делать? – взвыл поп.

Неелов отправил очередную стопку горькой в рот и хлопнул ладонью по тяжелым доскам стола.

– Отправлю завтра людей по избам. Глядишь, и примолкнут твои московские попы. Ты пей, отец Александр, – настоял воевода. – Все легче будет.

Дорога до Мезени была скудная. Все елки низкорослые, где березки кривые. Одно слово – север. Русский Север на красоту для глаз скуп, а на дух человеческий богат. Иначе и не выжить на нем. Где молитвой святой, а где через силушку, с матом. Слабых сломает, сильных укрепит.

Сани с пегой кобылой едва ползли по бескрайней запорошенной пустоши. Позади саней гремело деревянное ведро с брошенным вовнутрь ковшом. Кучер не то спал, не то вовсе умер от дальности пути. Его грубо сколоченная фигура в сером сюртуке словно повисла на вожжах. С саней казалось, что не кучер управляет кобылой, а кобыла им правит, потому и качает его, словно коч на волнах.

В санях, развалившись на сухом сене, сладко дремал бородатый мужик с соломиной в зубах. Изредка он вздрагивал во сне, отчего соломина выпадала, но монах в рясе, сидевший тут же, рядом, на телеге, ловко подхватывал эту соломину и вставлял обратно мужику в рот.

Так продолжалось уже несколько часов. Поначалу двух монахов, сопровождающих мужика, это веселило, но потом наскучило, и они, прошептав губами молитву, отвернулись от него, предпочтя любоваться безжизненным белым пейзажем. Телега перевалила один пригорок, затем медленно заползла на другой, и только с вершины второго пригорка монахам открылась не совсем приглядная картина.

Внизу по заснеженным пригоркам медленно тащился санный обоз с колодниками. Каторжане, те, что шли пешком, едва переступая с ноги на ногу, падали друг на дружку, ломая походный строй, чем немедленно привлекали к себе внимание конвоя. Конвоиры прикладами пищалей быстро восстанавливали подобие порядка, закидывая в сани тех, кто уже не мог идти сам, и каторжный обоз вновь двигался дальше.

– Царица Небесная! – пролепетал Енакие. – Это куда же их, сердечных?

Симона быстренько растолкал спящего Хлыстова. Продрав от сна глаза, Хлыстов, так же, как и иноки, онемел от увиденного. Сам прежде, будучи конвоиром, он никогда за всю службу не ходил в дальние обозы с колодниками. Только сейчас Яков Хлыстов понял, как был добр к нему Господь, сподобив молодого царя на милость.

На глазах инока Симоны блеснули слезы. К нему тут же присоединился и Енакие.

– Да не ревите вы, как бабы! – буркнул на иноков Хлыстов.

То ли от крика Хлыстова, то ли от причитаний иноков проснулся и кучер, казавшийся на санях мертвым. Свое видение ситуации кучер сопроводил словами:

– Вот беда, трава-лебеда.

Затем он резко замолчал и уставился на зад своей кобылы.

Телега с иноками медленно догоняла обоз колодников. Дорога была одна. Сворачивать для объезда было некуда. Симона тотчас, суетясь, полез за подорожной сумкой, видимо, намереваясь скрасить участь какого-нибудь каторжанина, уступив ему свой сухарь.

– Куда? – резко остановил его Хлыстов. – Сухарем своим ты ему не поможешь. Сами-то что жрать будем в дороге? Ехать до Мезени, поди, еще долго. Правда, кучер?

Кучер обернулся и мерзко хмыкнул:

– Да не близко, барин.

– Какой я тебе барин? – зло цыкнул на него Хлыстов. – Сам едва в их число не угодил. Помогла Царица Небесная. – Хлыстов перекрестился.

– Еще денек да ночка! – добавил кучер. – А утром в Мезени будем.

Хлыстов согласно кивнул. Колодники были все ближе.

– Голодуют они, поди? – осведомился у Хлыстова Енакие.

– А как же! – тут же пояснил Хлыстов. – Это уж когда они к месту каторги прибудут, тогда, может, и харч по расписанию, и то не всегда.

Симона удивленно открыл рот.

– Это как же они без еды, да еще в колодках, столько идут?

Хлыстов потер ладонью бороду. Борода у Якова теперь поседела, и, переодень его сейчас в монашескую рясу, никто бы и не понял, кто перед ним, монах али бывший конвоир. Колодники, едва переставляя ноги, смотрели куда-то в синеющую даль. Их заросшие волосами головы и бороды тихо подергивались в такт их движению. Конвоир, закинув пищаль за спину, не обращал на каторжан никакого внимания, насвистывая только ему одному известную мелодию.

Поравнявшись с серединой колонны, Симона все же изловчился сунуть в руку какому-то каторжанину свой последний сухарь, несмотря на строгий запрет Хлыстова.

Конвоир, шедший позади, тут же бросился к кобыле и ухватил ее за поводья.

– Чаво порядок нарушаете? – выругался он. – Али не знаете, что каторжным давать харч со стороны не велено?

Глаза конвоира злобно сверкнули.

– Велю вот сейчас вас выпороть.

Симона от