Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

На футболе у меня тоже было великолепное настроение. Мой клуб не играл, и я не очень волновался, к тому же играли слабо и неинтересно, но чувствовал я себя великолепно. Какой-то болван в желтой футболке подставил ножку противнику в зеленой футболке. Зеленый упал и стал кататься от боли по траве. Во мне чрезвычайно сильно развито спортивное чувство.

— Фу, — крикнул я, — разве это игра? Так играют только сапожники, фу!

Передо мной начала медленно поворачиваться страшная шея.

— А если я тебе покажу, как играют сапожники, — заскрипела мне прямо в лицо небритая прыщавая физиономия, — если я тебе покажу…

Заплывшие жиром мутные глазки, мигая, полз моему лицу, словно отыскивали что-то.

— Гооол! Браво, желтые! Даешь, желтые! — заорали в эту минуту обрадованные болельщики желтых, и в дух со всех сторон полетели шапки.

Физиономия мгновенно исчезла, У меня отлегло от сердца. Но немного погодя и зеленые забили гол. Страшная шея снова начала поворачиваться, снова мутные свиные глазки стали изучать мое лицо. «Этот проклятый сапожник, — подумал я, чувствуя надвигающуюся опасность, — определенно ищет ссоры. Тогда я чуть-чуть повернулся и, словно обращаясь к соседу, сказал:

— Зеленые неправильно забили гол! Это не гол, а сплошное свинство! Был чистый офсайт, прошу покорно! И что это за судья? В спирт его да на булавку! Просто безобразие!

Примерно так я говорил, и мои слова, видно, ублаготворили сапожника: его свиные глазки замигали часто-часто и заслезились, будто их владельцу пощекотали пятки. Шея стала медленно поворачиваться и наконец застыла в естественном положении. Я торжествовал — враг остался в дураках. Все было прекрасно — зеленые в конце концов победили, и сапожник побрел домой бледный и убитый, бормоча что-то себе под нос. Но мое отличное настроение объяснялось еще и другой причиной.

Ирена уже ждала меня. Молодые люди, мускулистые и загорелые, катались на лодке по озеру, выхваляясь своим искусством и бицепсами, которые напрягали вдвое сильнее, чем требовалось (всей душой ненавижу я безмозглых сопляков, рисующихся перед каждой юбкой). Ирена стояла под деревом, помахивая сумочкой, и, вероятно, незаметно поглядывала на бицепсы. Как не стала она мне за эту ночь симпатична, чтоб не сказать дорога, я все же не настолько глуп, чтобы у меня вылетело из головы истинное понятие о женщинах (которое, кстати, дает и Библия): женщина — создание нечистое, двуличное и вероломное, она способна предать мужа, друга или любовника при первом подвернувшемся случае. Но, может быть, я несправедлив к Ирене? Увидев, что я приближаюсь, девушка искренне обрадовалась, а когда я подошел, чуть не кинулась мне на шею и на сопляков с бицепсами больше не обращала ни малейшего внимания. Я не изменил мнения — женщины таковы, как сказано в Библии, но возможны исключения. Так почему бы Ирене не быть таким исключением?..

Черт меня побери, если она не самая прелестная девушка, какую я знаю! Где были мои глаза, почему я раньше этого не замечал? Фигура у нее самая красивая и желанная из всех, что я когда-либо видел (в платье, конечно), и вся она была такая гибкая, стройная, изящная и оживленная. Пышные каштановые волосы по старой моде падали ей на плечи, и это было красиво. Я еще никогда не прикасался к такой здоровой, бархатистой, прохладной коже, как на ее голых руках. Я невольно притронулся к ним при встрече, ей было щекотно, но она не рассердилась, только слегка прищурилась и прыснула от смеха. Тут я увидел, что у нее чудесные, желтые глаза (вероятно, они светятся в темноте), а веснушки нисколько ее не портят, наоборот, украшают — ее лицо напоминает, как бы это сказать попоэтичнее — свежий, покрытый росой желто-розовый персик. «Да, дьявол-таки потрудился, — подумал я в сильном смущении, — как это прекрасно: персик»!

Мы шли по дорожкам между дубами. Под деревьями тут и там стояли скамейки, на них в обнимку сидели парочки. В Максимирскую рощу вечер приходит намного раньше, чем на улицы, и сумерки защищают пары, поглощенные своими милыми и очаровательными любовными играми, от злобных и назойливых взглядов гуляющих.

— Люблю природу, — без умолку болтала Ирена, — обожаю. Природа — моя самая большая слабость. Вы чувствуете, какой запах идет от земли? Ах, этот запах прелых листьев и грибов! Прелые листья я, правда, не люблю, но грибы люблю ужасно. Послушайте, лягушки. — Ирена крепко схватила меня за руку, мы остановились, она опустила голову мне на плечо, и в таком положении мы некоторое время слушали, как в болоте под кувшинками квакают лягушки. — И лягушек люблю, — проговорила она совсем тихо, когда мы двинулись дальше. — А вы не жалеете, — спросила она очень серьезно, — вы не жалеете, что пошли со мной гулять? Нет? Только будьте искренни, говорите, что думаете, я не люблю неискренних людей. — Тут она немного отстранилась от меня. — Наверное, я вам надоела… нет… нет! Только не отрицайте, я уверена, что ужасно надоела вам своим глупостями. Но что поделаешь!

Я долго ее уверял — нисколько не надоела, наоборот мне безумно интересно все, о чем она говорит.

— Давайте тогда сядем на скамейку, — сказала она и потащила меня к очень удобной скамейке, полускрытой кустами, — и перевернем пластинку. Ну, например, были вы когда-нибудь сильно, по-настоящему сильно влюблены? — И она закурила сигарету.

— Нет, — выпалил я как из пушки, — не был.

— Забавно, — сказала она.

— Но, может, еще буду, — продолжал я и ужасно покраснел, только в темноте это не было заметно.

— Действительно забавно. Продолжайте.

— Я сказал, может я еще влюблюсь. Всем людям суждено хоть раз в жизни влюбиться.

— Совершенно верно. Но продолжайте, я ужасно любопытна.

— Мне нечего продолжать, — бухнул я и сразу понял, что говорю не то и выгляжу перед ней невероятно смешным и глупым.

Я смутился, но делать было нечего. Такой уж у меня характер, у меня в самом деле не хватает «решительности в любовных делах», никуда не денешься, а еще находятся дураки, утверждающие, будто астрология — шарлатанство.

Наступило неловкое молчание. Ирена нервно трясла ногой, торопливо затянулась раза два подряд, потом с раздражением отшвырнула сигарету, красный уголек описал в темноте дугу, зашипел на краю сырой дорожка и погас. Я не знал, как быть.

Что я не очень ловкий — это факт; я вытянул ноги, закинул руки за голову, весь облился потом, но не знал, ну просто не знал, что делать. Вот ведь какая странность. Я все вижу, великолепно разбираюсь в довольно сложных и на первый