Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Отец все так же сидел за печкой, все так же держал в руке погасшую трубку. Он словно окаменел. Он был похож на внезапно умершего — тот же пристальный взгляд остановившихся глаз, те же побелевшие губы, на которых застыли непроизнесенные слова.

Все видели его глаза, но он не проронил ни звука — в эти минуты в нем умерло сердце, умерло все. Умерло все, во что он верил, на что надеялся, что обещало радость. Умерло так быстро, что он не успел сказать ни слова. Уходя, немец швырнул Анице и Михецу, сидевшим на пороге на солнышке, горсть монет. Дети удивленно переглянулись: погляди, какой добрый человек! Солдат, карауливший снаружи, пошел за офицером.

Помертвевший Йожко, прячась за старой яблоней, смотрел вслед немцу. Ему все еще казалось, будто весь мир — яйцо, и сейчас немец его проглотит. Ведь он уже проглотил Лойзку и, наверное, мать, потом деда, а теперь, еще не насытившись, маленьких Михеца и Аницу и двинулся дальше. И все сожрет на своем пути, все, что попадется, — ведь весь мир превратился в яйцо и был обречен на гибель. Немец двигался, огромный, страшный, нисколько не похожий на того, которого Йожко привел по приказу дедушки. Брюхо у него было раздуто, он шел по свету и глотал все на своем пути — сперва девочек и женщин, сестру Лойзку и маму Мицку, потом мужчин, потом мальчиков, а когда людей не осталось, принялся глотать деревни с домами, леса, дороги, добрался наконец до синего неба с белыми облаками, также превратившегося в яйцо. Йожко понял: когда он проглотит весь мир с людьми и облаками, он с удовольствием потянется и долго будет их переваривать, как змея лягушку.

Домой Йожко вернулся вечером. Его трясло. Мать уложила его в постель. Ее трудно было узнать. Она почернела, постарела, казалась измученной и не улыбалась своей обычной тихой улыбкой. Только рука, опустившаяся ему на лоб, была привычно шершавой, теплой и ласковой. Словно сквозь сон Йожко видел деда — тот лежал покрытый белым на кровати, но Йожко подумал, что это не дед, а мертвое разбухшее яйцо.

— А дедушку он не проглотил? — спросил Йожко. — А вас? А где Лойзка? Ее он не проглотил?

Мать не ответила. Ей нечего было ответить.

Нет, немец не проглотил ни деда, ни мать, ни Лойзку. На этот раз нет. Но он убил все, что мог убить. Когда все было кончено, старик с трудом встал и вышел. Больше он не вернулся. Его нашли вечером: он висел в хлеву на балке. Поникла седая голова. Не было медалей на груди. Только в кармане нашли пустую трубку да на сене лежала палка, на которую он опирался, бродя вокруг дома и мечтая что из чужих краев придет в его дом счастье.

Теперь ему не нужна была палка, не нужна жизнь. Погибла надежда, погибла вера, погибло все.

Перевод со словенского И. Лемаш.

Иван Дончевич

КОЛЛЕКЦИОНЕР НАСЕКОМЫХ

Мое имя Мариян Лешняк, но еще в школе мне прилепили прозвище «Сулейман», и с тех пор меня никто иначе не называет, хотя с турецкой верой я никогда ничего общего не имел. Прозвище не обидное, в нем нет ничего оскорбительного, даже наоборот, говоря «Сулейман», всегда добавляют «великий», и это, надо честно признаться, совсем неплохо. К тому же я всегда питал симпатию к туркам, невзирая на «турецкую пяту» и всякие прочие вещи, о которых обычно поют слепые гусляры (хотя меня могут и заклеймить за недостаток национального самосознания). Наперекор всем я и теперь твержу: турецкая вера разумнее, лучше и красивее всех других, мне известных. Так что сержусь я не за прозвище! Меня злит то, что ни я и никто из бывших моих школьных товарищей не можем вспомнить, почему меня наградили этим именем. Но злюсь я на самого себя, а в этом нет ничего предосудительного, поскольку вреда никому не причиняет.

Но все же я злюсь. Таков мой характер. А характер у меня далеко не простой. Впрочем, есть ли на этом свете простые характеры? Во всяком случае, я несомненно человек не простой, а, напротив, сложный, даже слишком сложный, но именно потому незаурядный и интересный. Хотя, кажется, никто из окружающих так не думает. Напротив, окружающие считают меня соней и тюфяком, чуть ли не блаженненьким, который в трех соснах заблудится или что-то в этом роде. А я позволяю им думать как угодно и твержу про себя: «Ладно, ладно! Идите вы, господа, куда подальше. Не так все просто, придет время, вы меня узнаете…» Успокаивать себя я мастер, что правда, то правда. И только когда я один, дома, с моими насекомыми, я даю волю гневу уже без оглядки. Посмотрю в зеркало, а там мрачное, страшное лицо, искры из глаз сыплются, иной раз сам пугаюсь своего взгляда. И тут наступает черед моей коллекции. Браво, насекомые! Иными словами, у меня отличная коллекция заспиртованных насекомых, хотя я не специалист, не энтомолог, и занимаюсь этим как любитель, правда, с детства. Моя коллекция аккуратно разложена в одинаковых картонных коробках с прозрачными целлофановыми крышками, я их делаю сам, и сквозь них хорошо видны букашки на своих булавках. Я горжусь этой коллекцией, пусть в ней и нет ни одного редкого экземпляра из тех, например, которые водятся в пещерах и никак еще не названы. Моя коллекция состоит из самых обычных, так сказать, отечественных насекомых: мух всех размеров и видов, бабочек, ос, пчел, шмелей, шершней, кузнечиков, богомолов, оводов, стрекоз, тараканов, уховерток, колорадских жуков, божьих коровок, навозных жуков, в том числе вонючих клопов, пауков, хрущей, майских жуков и сотен других. Какой бы она ни казалась примитивной, для меня это чудесная коллекция. Что бы я без нее делал? Я живу ею, она — главное мое развлечение: ведь у меня нет ни жены, ни детей, ни друзей, ни любовницы. Я осужден на одиночество и на них, моих букашек. И когда люди меня разозлят, оскорбят или унизят, я спешу к своим насекомым, на них я вымещаю злость, и мне сразу становится легче. Взять хотя бы нашего директора, человека грубого и вздорного. Вот он, сверкая из-под очков выпученными глазами, входит в комнату, где мы работаем, останавливается у моего стола и начинает реветь мне в ухо: «А вы переверните хоть страницу! Проведите черту! Сложите! Вычтите! Посадите наконец кляксу! Что угодно, только не спите! Какого черта вы