Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

веско, как любил говорить: — Мы еще потолкуем и о нем и о тебе. — И улыбнулся, словно речь шла о пустячной ошибке. — Раньше говорили, что божьи мельницы медленно мелют, вероятно, это распространяется и на нашу социалистическую эпоху, хотя…

— Чичек, — прервал его Дрозг. — Магазины скоро закроют, а Юста велела купить…

— Как я уже сказал, мы говорили о деле, и разговор еще не кончен. В мастерской ты долго не пробудешь. До свидания, Дрозг!

Чичек протянул Дрозгу руку, но тот сделал вид, будто не видел ее. И, круто повернувшись, твердым, мужским шагом направился на соседнюю улицу.

Перевод со словенского И. Макаровской.

Мишко Кранец

НАТЮРМОРТ С ЯЙЦАМИ

Пасха 1941 года. Холодное предвесеннее солнце. Луга желтеют как осенью. Поля не паханы. Деревья голые, лишь чуть-чуть набухают почки. Только кизиловое дерево за домом покрылось желтыми цветами и вербы в долине над ручьем выпустили длинные белые сережки.

В дом Светковых пришел немец.

Светковы с нетерпением ждали немцев. Ждали потому, что дела у них шли плохо, а все вокруг говорили — когда придут немцы, жить станет легче. Дед Марко, который, сгорбившись, постоянно сидел за печкой, потому что даже толстая суковатая палка плохо помогала ему ходить, посасывал трубку со слабеньким табаком и рассказывал прямо-таки удивительные истории о немцах. Уж он-то их знал хорошо. Ведь в 1918 году они вместе потерпели поражение. Но это больше не повторится, без конца твердил он, жаль только — не воевать ему теперь вместе с ними, и не потому что стар, просто ноги больные. Так и случилось: когда немцы двинулись покорять мир и наконец вплотную подошли к его дому, из-за больных ног он не смог к ним присоединиться. Немощный, но полный великой веры, сидел он, скорчившись за печкой, и радовался как дитя: настал день избавления. Пробил час, о котором он, не уставая, говорил и старым и малым.

Избавление пришло в его бедняцкий дом в образе молодого немецкого офицера, сопровождаемого угрюмым солдатом. С дедом Марко жила его дочь Мицка, бедная тридцатипятилетняя вдова, поденщица, всегда кое-как одетая, но миловидная, с нежной улыбкой, ямочками на щеках и красивыми крупными глазами, и внуки — пятнадцатилетняя Лойзка, светловолосая темнобровая синеглазая девочка, всегда удивленная, худенькая, с едва начавшей развиваться грудью, Йожко, Аница и маленький Михец с раздутым от неизменной похлебки животом и тоненькими руками и ногами.

И мать и дети свято верили в немцев — дед их так расхваливал! — и с надеждой ждали их прихода. Вернее, не немцев, а перемен к лучшему. По правде говоря, немцев они не столько любили, сколько боялись, как боится простой человек всего чужого и неизвестного. Беда была в том, что «лучшее» само по себе никак к ним не шло, и они с упованием смотрели на тех, с кем это «лучшее» могло бы прийти. Один дед Марко не боялся немцев, ведь он их знал близко и, даже не таясь, считал себя почти немцем. И Йожко их не боялся. Ему было двенадцать лет, он был в том возрасте, когда мальчишки считают себя героями. С самого вербного воскресенья он носился по дорогам, лишь на минутку забегая домой, чтобы рассказать напуганным и взволнованным родным новые невероятные вести о немцах, которые вчера были там, а сегодня здесь и которые несут всем столько счастья!

Дед Марко всю неделю не переставая курил свою вонючую трубку — ведь теперь, когда пришли немцы, незачем было экономить ни табак, ни деньги, теперь всего будет вдоволь, — и то и дело призывал Йожко — выспросить у него новые подробности. И Йожко с увлечением рассказывал о том, что видел, с восторгом о том, что слышал и что сам выдумал. Дед с сияющими глазами слушал о том, что Йожко видел, светился счастьем, когда тот рассказывал, что говорят люди, совершенно терял голову от выдумок внука и тут же посылал его за новыми, еще более прекрасными и волнующими вестями.

Но потом ему этого стало мало и, когда в селе появились офицеры, он сказал:

— Я, на беду мою, не могу ходить, так вот сбегай и приведи мне одного. Только смотри, непременно офицера. Я сам капрал, мне не пристало водиться с простыми солдатами. Вежливо поздоровайся и скажи: «Dort wartet an sie ein alter Kamarad»[39].

Мальчик затвердил эти слова на память и умчался, а дед надел все медали, полученные в прошлой войне, когда он так легко ходил и боготворил Франца-Иосифа. Медалей было много, и серебряная, и даже золотая…

Седовласый, с медалями на впалой хрипящей груди, он радостно ждал немца.

Йожко выполнил все точно, как приказал ему дед. Он схватил офицера за рукав и с сияющим лицом произнес заученную фразу. И, подумать только, немец не обиделся, посмеялся с другими немцами, спросил о чем-то, Йожко не понял, потрепал его по плечу и наконец, взяв для охраны солдата, пошел за мальчиком. По пути, когда дорога повела круто в гору, немец разразился проклятиями, но потом доверился Йожко, а того бросало в жар от страха, и он, размахивая руками, без конца повторял немцу, что «dort wartet an sie ein alter Kamarad», бывший капрал, и у него много медалей.

Наконец они добрались до Светковых. Солдат остался на улице охранять вход, а Йожко с офицером вошли в дом. Аница и Михец, увидев такого важного гостя, тут же убрались вон. А дед стоял посреди комнаты навытяжку, опираясь на свою суковатую палку. С белыми волосами и медалями на груди он выглядел величественно. Йожко никогда его таким не видел. Старик дождался самой светлой минуты в своей жизни. Он по-военному приветствовал гостя, поговорил с ним о чем-то по-немецки и попросил за стол. Тот уселся без церемоний. Дед приоткрыл дверь и кликнул дочь Мицку. Появилась Мицка, застенчиво, как все крестьянки, улыбнулась, опустила глаза, как положено почтенной вдове, и ямочки на ее щеках стали еще привлекательнее. Не сознавая этого, она в своем неподдельном смущении была весьма привлекательной и выглядела почти вызывающе, хотя в голове у нее, матери четверых вечно голодных детей, не мелькнуло ни одной дурной мысли. Она только верила, что наконец после стольких лет нужды к ним в дом, к ее детям пришло счастье.

Немец, сидя за столом, пожирал женщину глазами и, с трудом разобрав вопрос деда, чем его угостить, ответил:

— Eier![40]

Старик счастливо закивал головой и приказал дочери:

— Яичницу!

Мицка проворно растопила печь, нажарила яиц, радуясь, что они есть, припасены к пасхе.