Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

раз толкую с тобой, а не пойму ничего. Ты не крутись, аки дерьмо в проруби. Кажи прямо! Откудова берется богатство? Не богатство вообще, а именно твое богатство!

– Вот из откудова! – совал кузнец большие мозолистые ладони под нос толмача.

– Это мы слыхали не единожды. Нет, Кузьма! Ты не трудом богатеешь. Ты с покручников три шкуры дерешь. Ты такой же мироед, как Суедов, Телегин, Меркульев, Соломон…

– Я могу и без покручников обойтись! – ярился кузнец.

– Попробуй обойтись! Мож, по рукам ударим?

– Ударим, – согласился Кузьма.

– Ратуйте, люди добрые! Мы спорим с кузнецом на две бочки вина! Наш коваль отныне не будет брать покручников. Ха-ха! Кто нас разобьет?

– Я разниму, – согласился Хорунжий.

– Но учтите: Ермошка – не покручник, он мой напарник, – пояснил Кузьма. – И добровольные помощники – не в счет!

Меркульев бросал в огонь костра сухие камышинки, не вмешивался в спор, размышлял: «Кузнец глуповато горячится. Как можно обойтись без покручников? Кто будет таскать руду к домнице? Кто станет махать кувалдой? Как можно выковать в одиночку на заказ казацкого войска две тысячи сабель? И никто не дерет с покручников шкуру. Голутва перемрет с голоду, ежли не дать ей возможность заработать кусок хлеба. Они не держат скотину, не сеют рожь, не умеют ловить рыбу, бить зверя. Поймают трех-четырех осетров и бегут от радости в шинок. Живут одним днем. Они не создают запасов. Жены у них злые и тощие. Дети кривоногие, сопливые и грязные. Возле хат у голутвы ни забора, ни деревца. В огороде лебеда и крапива. Все они вшивые, в коростах, в ремках. Знамо, в жизни все бывает: и порядочные люди впадают в бедность. Но у них завсегда в избенках чисто, выскоблено, побелено. Хорошие люди и в нищете светятся. Мерзкие и злые и в золоте смрадны».

– Пущай нас разобьет в споре и атаман, – лихо заломил островерхую баранью шапку толмач.

– Нет, я не прикоснусь к твоей руке. Ты смраден, Охрим.

– Чем же я поган? – обиделся старик.

– Ты умом гноителен. За тридцать лет на Яике от мыслей и проповедей твоих ни один человек не стал богаче. А обеднели и погибли многие.

– За атаманство Собакина я не в ответе, – буркнул толмач и сник.

– Я слышу благовест, – навострил ухо Лаврентий.

– Астраханские колокола поют, – перекрестился обрадованно измотанный походом Гурьев.

– Дозор скачет к нам, – известил атамана Нечай.

Ермошка лежал в санях на сене, нежился под шубами. Очень уж болел зад. Одеревенели и ноги. Через всю метельную степь прошел парнишка с полком Хорунжего верхом на своем Чалом. Бориска попробовал с ним тягаться, но свалился с коня на четвертый день. Однако спал и Ермошка в санях, а не в тулупе под брюхом коня, как все казаки. Меркульев повелел ему почивать в розвальнях отца Лаврентия.

– Будешь охранять ночами батюшку. Вдруг волки наскочат, медведь али тигра какая… У тебя и пистоль, и сабля булатная, и конь ученый рядом бежит. Ты, Ермолай, казак!

– Казаки живут отчаянно, умирают весело! – ликовал Ермошка, потирая обмороженные щеки.

– Казак! – улыбнулся атаман.

Отец Лаврентий был рад юному спутнику. Днями он беседовал с Бориской, вечерами – с Ермошкой. Отроки вроде бы слушали его внимательно и благодарно.

«Должно, каждое слово падает, как семя в благодатную почву. И вырастут две святые души», – умилялся Лаврентий.

Однажды Ермошка заметил при свете луны, что у спящего батюшки вывалилась откуда-то из-под шубы золотая нагрудная иконка с цепью.

– Где-то я ее видел, знакомая цепочка, – сунул Ермошка иконку себе за пазуху. Мол, отдам утром, когда батюшка хватится, начнет искать.

Но отец Лаврентий не спросил об иконке ни на второй, ни на третий день. И вообще он забыл про нее.

– Мабуть, иконка ему не очень потребна. А мне она пригодится. Продам не меньше чем за сорок золотых. Куплю новый полушубок, сапоги…

Ночью при подходе к Астрахани Ермошка случайно нащупал в своем кармане камушек с белым крестиком и какой-то скатанный клок жестких волос.

– Это ж волосы меркульевского кобеля!

– Чо не спишь? – поднял голову отец Лаврентий.

– Боюсь, похитют…

– Меня?

– Ни! Клок из бороды Исуса Христа.

– Спи, Ермоша! – закутался с головой в тулуп и уснул батюшка.

Ермошка потер камушек пальцами.

– Черненький – чет, белый – нечет… приди ко мне, черт!

Черт сбросил с луны вервь и начал спускаться.

– Здравствуй, Ермолай! – сказал он, присев рядом.

– Здравствуй!

– Для чего кликнул?

– Посоветоваться.

– Ты украл золотую иконку у этого хитрющего попа и мучаешься?

– Да, я хочу вернуть ее, покаяться.

– Напрасно.

– Почему? – спросил шепотом Ермошка.

– А потому, что иконка излажена не для бога, а для меня!

Ермошка вытащил иконку, начал разглядывать ее, но облако закрыло зыбко желтую, просяную лепешку луны.

– Черт, друг мой, отгони тучу.

– Слушаюсь, повелитель!

Нечистый вильнул хвостом, ухнул филином – и черное покрывало исчезло с неба.

– Почисти луну песком, она плохо светит.

– Нам не трудно.

Черт быстро забрался по верви на небо, натер луну до ослепительного золотого блеска. Стало светло-светло. Ермошка чуть не вскрикнул. На иконке была изображена не богоматерь, а ведьма с чертенком.

– Это ты и твоя мать?

– Ты не ошибся, Ермолай. В детстве я был действительно таким миленьким. Все дети в мире хороши. Видишь, какие ямочки на моих щечках? А улыбочка ангельская! Рожки еще не выросли… так – маленькие бугорки! О, весьма красивый чертенок!

– Как эта иконка попала к отцу Лаврентию? Я видел перед отъездом, как батюшке кто-то ее подал…

– Об этом ты узнаешь позднее. Я дарю ее тебе!

И черт скрылся. Ермошка уснул. А утром он никак не мог понять, где была явь, где – сновидение.

– У тебя есть клок волос из бороды Иисуса Христа? – спросил отец Лаврентий.

– Был, но я его потерял, – заюлил плутовато глазами Ермошка. А сам скорее бежать, перебрался в сани к Бориске. Чалый шел рядом, заиндевелый, одичавший.

– Бориска, ты умеешь хранить тайны?

– Ха-ха! Хо-хо!

– Что ты ржешь?

– Я про тайны слышал от тебя. И ты уже заставлял меня есть землю, Ермоха.

– Не помню.

– А возле кузни, когда Дарья убила вилами Лисентия.

– Сейчас другое дело, сурьезное.

– Какое?

– Я нашел золотую иконку.

– В сугробе?

– В санях.

– Покажь.

– Вот, погляди.

– А! Я ее знаю, видел. Чудная иконка – оборотень.

Смотришь на нее днем – богоматерь. Глянешь при луне – баба-яга с дьяволенком. Это иконка писаря Матвея Москвина. Она излажена из двух золотых пластин. Меж ними пустота – тайник.

– Откудова ты все энто ведаешь?

– Очень запросто. Замок у иконки сломался как-то. Матвей приносил ее моему бате на починку. Там хитрая закрывашка. Ее не видно. Отомкнуть можно токмо двумя иглами.

– Ты молчи, Бориска. Я иконку спер у отца Лаврентия. Продам ее в Астрахани за сорок золотых.

– Ну и недотепа!

– Почемусь энто я недотепа?

– Батя мой говорил, что иконке цены нет! Великий златокузнец ее изладил.

– Открой тайник. У меня игла в шапке. Глянем.

– Опосля как-нибудь. На морозе закрывашка не отомкнётся. Да и нет ничего в тайнике. Места мало там. Лист осиновый поместится.

– Ну, ладно. В Москве продадим. Держи язык за зубами, Бориска. А то надаю по шее, – засвистел Ермошка, подзывая отставшего Чалого.

Никаких