Кризис человека - Альбер Камю

оказались лицом к лицу с жестокими истинами. Возрадуемся как представители человечества, ибо рухнула многолетняя мистификация, и мы ясно видим, что нам угрожает. И возрадуемся как художники, разбуженные и обретшие слух и против воли оказавшиеся перед лицом нищеты, тюрем, кровопролитий. Если перед этим зрелищем мы сумеем сохранить память о радостных днях и лицах, а перед красотой мира не забывать об униженных, тогда западное искусство понемногу вновь обретет свою силу и царственное достоинство. В истории, конечно, немного найдется примеров, когда художники сталкивались бы с такими нелегкими проблемами. Однако именно в эпохи, когда слова и фразы, даже самые простые, оплачиваются ценой свободы и крови, писатель учится обращаться с ними бережно и с чувством меры. Опасность вынуждает писателя к классицизму, и всякое величие, в конечном счете, вырастает из риска.

Прошло время безответственных художников. Мы можем сожалеть о нем, так как оно было бы для нас удобнее. Но мы в состоянии признать, что трудность нашего положения увеличивает одновременно наши шансы приблизиться к истине, и мы принимаем вызов. Свобода искусства недорого стоит, когда ее единственный смысл – душевный комфорт художника. Чтобы некое понятие или принцип укоренились в обществе, надо покончить с ложью на их счет, иначе говоря, всякий раз, когда это возможно, платить за них ту цену, которая требуется. Если свобода становится опасной, значит, она на пути к тому, чтобы перестать быть пустым словом, которое можно безнаказанно отдавать на поругание. И я не могу согласиться с теми, кто сегодня сетует на упадок мудрости. Это только видимость. Мудрость никогда не находилась в таком упадке, как во времена, когда она была безопасным самоуслаждением горстки библиотечных гуманистов. Сегодня же, когда она оказалась перед лицом реальных опасностей, как раз есть вероятность, что она сможет вновь обрести всю свою значимость и вернуть уважение к себе.

Говорят, после разрыва с Лу Саломе оставшийся в одиночестве Ницше, захваченный и одновременно подавленный огромной работой, которую должен был вести без всякой поддержки, гулял ночами по холмам над Генуэзским заливом и разводил огромные костры из веток и листьев, а потом долго смотрел, как они горят. Я часто думал об этих кострах и иногда мысленно подвергал испытанию некоторых людей и произведения искусства сопоставлением с ними. Так вот, наша эпоха – один из таких костров, чей нестерпимый жар обратит, несомненно, многие произведения в пепел! Зато те, что останутся, чей металл окажется невредимым, позволят нам безудержно предаться той высшей умственной радости, которая именуется «восхищением».

Можно, конечно, пожелать, и я желаю этого вместе с другими, чтобы пламя смягчилось, дало нам передышку, благотворный для мысли отдых. Но, вероятно, художнику не дано иного покоя, кроме того, который он обретает в самой жаркой схватке. «Всякая стена – это дверь», – сказал Эмерсон. Так будем же искать дверь, выход лишь в окружающей нас стене. Будем искать и передышку там, где надлежит, то есть в гуще боя. Ибо, по моему убеждению – на этом я закончу, – только там ее и можно найти. Как было однажды сказано, великие идеи в мир приносит на лапках голубь. Быть может, если мы прислушаемся, то услышим среди грохота империй и стран нечто похожее на легкий шум крыльев, на тихий шорох жизни и надежды. Одни скажут, что надежду несет какой-то из народов, другие – что кто-то из людей. Я же считаю, что надежду порождают, воскрешают, поддерживают изо дня в день миллионы одиночек, чьи действия и творения разрушают границы государств и опровергают грубые обманы истории, чтобы хоть на миг сверкнула вечно гонимая правда, та правда о страданиях и радостях, которую каждый несет всем.

Чем я обязан Испании

1958

22 января 1958 года Центр средиземноморской дружбы организовал торжественный вечер в честь Альбера Камю и присуждения ему месяцем ранее в Стокгольме Нобелевской премии по литературе. В числе ораторов, выступивших перед Камю, были в том числе министр торговли и промышленности Израиля Перец Бернштейн, бывший президент Колумбии и бывший главный редактор колумбийской газеты «Эль-Тьемпо» Эдуардо Сантос, а также вице-президент Государственного совета Рене Кассен. Альбер Камю, выступавший последним, произнес приводимую ниже речь, опубликованную в марте того же года в 85-м номере журнала «Доказательства» (Preuves).

В последний раз, когда я по приглашению «Средиземноморской дружбы» и испанских организаций находился среди вас, я ощущал себя намного увереннее. Тогда мы собирались, чтобы отдать дань уважения людям, которых любим, и мне было поручено выразить им, пусть частично, наше общее чувство. Я мог тогда говорить с искренней теплотой, слушая свое сердце и не испытывая сегодняшней неловкости.

Эта неловкость не покидает меня с октября[129]. Я никогда не стремился ни к каким почестям, и не в силу собственных добродетелей, а из-за своих недостатков. В этом отношении мое равнодушие приближается к убеждению. Мне часто приходилось отказываться от них, возможно, слишком резко, если судить по тому, какую реакцию они вызывали. Тем не менее некоторые почести меня настигли, и простое приличие требовало от меня принять их молча и с максимальной простотой, на какую я способен. Но я по-прежнему чувствую себя неловко и понимаю почему, хотя вряд ли вам будет интересно выслушивать мои мотивы. Мне просто хотелось поделиться с вами своим замешательством, во-первых, чтобы извиниться за сдержанность; а во-вторых, чтобы заранее попросить у вас прощения за то, что не смогу в полной мере выразить вам признательность.

Я принял решение избегать публичности, однако все же счел необходимым принять ваше предложение. Вы сами знаете почему. Прежде всего потому, что среди вас есть люди одной со мной крови, которым я никогда не мог ни в чем отказать, но также и из-за того, что знал, с каким теплом они примут меня, и наконец, потому, что эти люди, и я хочу подчеркнуть это, поддерживали меня в трудные моменты моей часто непростой профессии.

Да, это трудное ремесло. Мне хотелось бы откровенно сказать вам об этом, и как раз это мне сделать легко. На нынешнем этапе моего жизненного опыта мне некого и нечего защищать – ни ту или иную партию, ни ту или иную церковь, ни тот или иной конформизм, от которого гибнет наше общество. Я намерен защищать только правду – в той мере, в какой ее знаю. В последнее время я читал о себе, что я одиночка. Возможно, но я такой же одиночка, как миллионы других людей, которых считаю своими братьями и по чьим стопам иду. Во всяком случае, одиночка или нет,