Звезды над Самаркандом. Молниеносный Баязет. Белый конь - Сергей Петрович Бородин

– Тридцать пять! – негромко сказал Тимур.

Султан-Хусейна положили животом на колючую траву.

Трубы ревели.

– Исполняйте! – сказал Тимур и отвернулся, зачесав щеку.

Худайдада молча махнул палачам.

Палачи, стоя по обе стороны от осужденного, грубо сдернули его штаны.

Хлестали поочередно, старательно, опасаясь, что кто-нибудь упрекнет их за слабость удара.

Негромко считавший удары Худайдада, едва досчитав до тридцати пяти, вдруг нетерпеливо и зычно крикнул:

– Стой!

Палачи отступили на шаг.

Султан-Хусейн неподвижно лежал, облитый кровью.

Воины уже подходили, чтобы его поднять, когда он сам, упершись руками в землю, приподнялся.

Его лицо тоже оказалось в крови от искусанных губ.

Тимур прерывисто приказал:

– Срезать косу.

Худайдада подошел к царевичу, провел ладонью по его макушке.

– Срезана.

– Отведите! – приказал Тимур.

На Султан-Хусейна накинули халат, и бережно, мелко переступая, воины увели его с площади.

Тимур:

– Двадцать два.

Люди совета затоптались, переглядываясь. Шахрух подступил к отцу:

– Двадцать ведь!

Тимур, кивнув Худайдаде, повторил:

– Двадцать два.

Худайдада крикнул гневно и громко:

– Двадцать два!

На чистой траве неподалеку от забрызганного места Султан-Хусейна распластали Искандера.

Все повторилось.

Когда палачи отошли, Искандер, тоже уже окровавленный, упруго сам встал и твердо сказал:

– Дедушка, спасибо за науку.

Тимур отвернулся.

Искандер пошатнулся, но устоял и ушел с площади, опираясь на плечо воина. Коса осталась неприкосновенной – дедушка пощадил его честь.

Вечером оба лежали в прежней юрте.

Лекарь, наложив свои снадобья на спину Султан-Хусейна, лежавшего, казалось, в забытьи, сел на корточки около Искандера.

Буроватая смесь мумиё и каких-то истолченных трав слегка защипала раны Искандера, когда вдруг Султан-Хусейн твердо сказал:

– А вот Искандера Македонца палками не наказывали. А тоже был победитель.

«Опять завидует!» – подумал Искандер, но промолчал.

Султан-Хусейн больше ничего не говорил ни в тот вечер, ни в последующий день, погрузившись в сонное забытье.

Искандер переносил болезнь легче и попросил перенести его постель за порог, на ветерок. Там он крепко заснул, а проснувшись, встал на ноги, но кружилась голова, и стоял он покачиваясь.

7

Тимуру в его новом мраморном дворце не жилось: казалось холодно. Его накрыли теплым одеялом, стеганным по верблюжьей шерсти. Сердце ныло, словно в предчувствии беды. Это была досада, охватившая его всего. Она бурлила в нем, будто вода в котле. Тимур глушил досаду, как тяжелой деревянной крышкой накрывают кипящий котел. Но оттого вода вскипает яростней и вздымает крышку.

Он велел позвать чтеца, и тот явился с большой книгой.

Тимур попытался вспомнить предыдущее чтение – главы из истории Рашид-аддина. Того Рашид-аддина, чью могилу разорил Мираншах.

Историк, писавший просто, показался витиеватым, и некоторые места приходилось выслушивать снова, повторяя чтение.

Чтец терпеливо читал снова, но вскоре Тимур понял, что в этот вечер не может вдуматься в слова историка. Отпустил чтеца, не дослушав главу, и послал за внуком, за Халиль-Султаном.

Халиль-Султан, неутомимый охотник, бывал душой любой охоты, когда выезжал на нее. Он не задумывался об опасности, нередко охотился даже на глазах у врагов в промежутках между битвами. Его соколы вызывали зависть у соколятников. Его лошади не уступали в прыти лошадям самого повелителя.

Халиль-Султан замешкался, и уже ночь подошла, когда он пришел.

Тимуру невыносимо было долгое ожидание. Но, увидев Халиля, он повеселел:

– Ты сокола мне проспорил.

– Вы, дедушка, велели его вам на охоте дать.

– У тебя ордынский кречет хорош.

– Постарел. Ленив стал.

– Хороший кречет не стареет. Он у тебя попросту зажрался. Оттого и ленив.

– Я не закармливаю. Клок дичины на целый день.

– Клок клоку рознь. А на кого приважен?

– Косуль бьет.

– Какие тут косули? Разве что лисицу вспугнешь.

– A y меня есть сокол, диких ослов бьет. У монголов куплен.

Напоминание о монголах снова шевельнуло притихший было гнев, хотя и не сразу это связывалось с набегом Искандера на монгольские улусы.

– Вот и поохотимся. Надо размяться. Пора отогреться от этих мраморов. – Он неприязненно кивнул на стены нового дворца, словно его силой сюда посадили.

Мысли об охоте утишили его досаду, хотя, однорукий, на охоте он мог лишь мчаться наравне со зверем. Но оттого и вся охота бывала ему видней, и охотничий запал острее.

– Вот и вели кречетов готовить и лошадей пригнать. И чтоб моих тоже пригнали.

– Каких, дедушка?

– Пусть Чакмака готовят. Давно его не седлал.

– О нем у дяди Шахруха надо спросить.

– Нечего спрашивать. Он в моем табуне, а не у твоего дяди.

– Я пойду спрошу.

Тимур насторожился:

– А ну-ка, сходи спроси.

– Он, видно, уж спит.

– Почему это видно?

– Да ведь время за полночь.

– А ты сходи.

Едва Халиль вышел, Тимур послал за Шейх-Нур-аддином.

Этого не пришлось долго ждать.

Когда он показался в дверях, Тимур спросил:

– Где мой табун?

– Как где, о амир? Угнали.

– Куда?

– Когда под Сивасом…

– Ведь их вернули.

– Но ваш табун, о амир, не удалось отбить.

– Кто ж его взял?

– Да проклятый этот Кара-Юсуф.

– Кара-Юсуф?

– Он и остальных лошадей у нас угнал. Тех отбили. А ваш табун весь увел. Ведь небось царевич Шахрух объяснил.

– Ну а Чакмак?

– На Чакмаке злодей сам уехал.

Лицо Тимура пожелтело при той вести.

– Как же он… Как он его увел?

– Битва была. Он бежал.

– Догнать, что ль, не могли?

– Там горы. Скакать не расскачешься.

– Ступай. Спи. Время за полночь.

И опять остался один, долго ожидая Шахруха, с тревогой твердя:

– Кара-Юсуф… Опять Кара-Юсуф…

В этом неугомонном туркмене – вечная опасность: едва, завоевав земли туркмен, Тимур уходил, невредимый Кара-Юсуф являлся и опять там становился хозяином, будто и не было Тимуровых побед. Так бывало не раз. И снова досадная тревога: не случится ли такое и со всеми другими завоеваниями? Едва отворотишься, как вернутся всякие тамошние Кара-Юсуфы и все усилия и удачи всей жизни забудутся, как в погожий день забывается минувшая гроза. Само имя ненавистного Кара-Юсуфа звучало как предостережение из грядущих лет.

И ему представился Кара-Юсуф на золотом Чакмаке. Как небось потешается, что сидит на знатнейшем из коней Тимура!

Тимур притих. Пожелтел. Осунулся. Поник. Скрипнул бы зубами, но зубов осталось мало, всего с десяток.

Он размышлял по-своему, своими словами, припоминая то одно, то другое из пережитых событий, о себе, о судьбе, о своем воинском рассудке, как называл он свой воинский талант, свой дар полководца.

Чего же стоит жизнь полководца, его воля, преодоление опасностей, невзгод, болезней, если вернется такой хозяин своей земли и от удач и успехов завоевателя не останется и следа, кроме ненависти к нему в народной памяти на многие века! Значит, надо сперва понять, на какое дело, куда ведет тебя твой талант, и тогда решить, всегда ли надо