Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев

«Вот так крестись, православный народ, вот так. А еретикам не покоряйся, аллилуйю не трегубь! Дионисий Ареопагит говорит: со ангелы славословим тако: “аллилуйя, аллилуйя, слава Тебе, Боже!” А не трегубо лаем, что псы по римскому распутству… Не покоряйся еретикам!»

Народ и испуганно, и благоговейно смотрел на фанатика. А юродивый продолжал отплясывать, от скоков и кружения переходя вприсядку.

– Што ты, где ты! што ты, где ты! Не обуты, не одеты!

Вдруг он остановился, закрыл лицо руками и заплакал.

– О-о-о! спаси и помилуй, Господи, великого государя царя и великого князя Лексей Михайлыча всея Русии! О! спаси его от троеперстного сложения, помилуй его от трегубой аллилуй! о-о! – причитал он жалобно.

– Спаси, Господи, раба Своего, великого государя, и отврати лицо его от погибельной пестрозвериной ереси Никонишки окаянного, сатанина внука! – возглашал со своей стороны и Аввакум. – Молитесь, православные, за великого государя!

В это время впереди послышался звон цепей, визг по снегу полозьев. Показались вершники на конях и в высоких шапках. На морозном солнце блеснул высокий, чистый, как зеркало, кузов кареты. Солнце заиграло на позолоте кареты, на стеклах и на серебре лошадиной сбруи.

– Боярыня Морозова едет во дворец, – послышалось в толпе.

Морозова ехала с обыкновенною своею пышностью, шестеркою богатых коней, окруженная сотнею челяди. У окон кареты, на боковых крыльях, стояло по юродивому. В руках у них были мешки с деньгами, которые они тут же и раздавали народу.

Поравнявшись с санями Аввакума, карета Морозовой остановилась, шибко зазвенев цепями, которыми украшена была богатая наборная упряжь из кованого серебра. Остановились и сани. Из окна кареты, из-за уголка приподнятой зеленой тафты, выглянуло хорошенькое личико боярыни.

– Здравствуй, матушка Федосья Прокопьевна, дочушка моя духовная! – закричал протопоп. – Венчаться еду во дворец, благослови жениха, светик мой, будь посаженой матерью.

Он хотел было вылезть из саней, чтобы подойти к окну кареты, но стрельцы не пустили его.

– Нельзя, святой отец, не приказано, – почтительно останавливали его.

– Ну ладно, детушки, Бог с вами: вы под началом ходите, творите волю пославшего вас, – сказал Аввакум покорно. – Эй, Федюшка, подь сюда! – крикнул он юродивому.

Юродивый подбежал к саням.

– Давай пригоршню.

Юродивый подставил пригоршню. Аввакум перекрестил ее: «во имя Отца и Сына… неси боярыне»…

Юродивый крепко сжал пригоршню, как бы боясь упустить что-либо, точно там у него сидел воробей.

– Не просыплю, не просыплю благодать Божию, – бормотал он и понес сжатую пригоршню к карете Морозовой.

Та подняла окно. Пригоршня юродивого всунулась в карету, разжалась там, и жаркие, влажные губы молоденькой боярыни поцеловали корявые ладони юродивого, от которых несло навозом.

Народ, рядские молодцы и почтенное купечество дивовались и умилялись, разинув рты и помавая головами, созерцая такое святое дело.

Сани двинулись дальше, к Кремлю. Карета последовала за ними.

В Кремле, у дворцовых ворот, сани остановились. Навстречу им вышел стрелецкий полуголова и принял Аввакума из саней. Он был в том же одеянии, в каком мы в последний раз видали его в монастырской келье, в заточении. На прощание юродивый поцеловал его в руку и как-то пытливо глянул ему в глаза, которые по-прежнему светились энергиею.

– Мотри же, женишок! крепко люби свою невесту. Аллилуйю-свет Сугубовну… А венец-от будет у-у какой! Лучше царсково…

– Добро… только покажи мне венец-от, я за ним на край света потопчусь!

Полуголова и стрельцы повели его к столовой избе. Собор был уже на месте. Патриархи восседали на своих сиденьях рядом с царем, а царь высился и блистал золотом, камнями и золотным платьем на своем государевом месте. В ласковых глазах его блеснуло что-то вроде слезы и жалости, когда он увидел худого, оборванного и обезображенного стрижкой Аввакума, смело переступившего порог избы, где собрался собор. На лицах патриархов и прочих греков выразилось глубокое изумление. Бояре также смотрели ласково и жалостливо; только архиереи глядели хмуро и неприветливо.

Вступив в палату, Аввакум прежде всего глянул в передний угол. Увидав там несколько образов нового письма и шестиконечный крест, он сурово отвернулся и, глядя на потолок, трижды перекрестился истово, двуперстно, широко, от упрямого лба до самого подбрюшия. Потом, повернувшись к царю, три раза поклонился ему до земли. Ни патриархов, ни весь остальной собор он не удостоил даже кивком.

– Аввакум! поклонись святейшим Вселенским патриархам! – ласково сказал царь.

Аввакум глянул на царя и, заметив доброе выражение его глаз, отвечал:

– По слову и указу великого государя земно кланяюсь. – И поклонился до земли.

– Поклонись и всему Освященному Вселенскому собору, – снова сказал царь.

– По указу великого государя кланяюсь, – опять отвечал упрямец и поклонился на обе стороны в пояс.

Настала тишина. Дьяк Алмаз Иванов, по обыкновению, шуршал бумагою, нагибая свое пергаментное лицо то к той, то к другой харатье. Макарий Антиохийский перенес свои белки на Аввакума.

– Аввакум! – громко сказал он. – Покоряешься ли последнему поместному московскому соборному решению о новоисправленных книгах?

– Не покоряюсь! – резко отвечал Аввакум.

– А те исправления истинные: для чего не покоряешься?

– Истинные! – крикнул фанатик, и глаза его метнули искры. – В том ли истина, что Никон все переменил? И крест на церкви и на просфорах переменил – в латынский крыж обратил… И внутри олтаря молитвы иерусалимские откинули, и ектении переменили, в ектении невесть чего напихали, и в крещении духу лукавому молиться велят: «да не снидет-де со крещающимся, молимся Тебе, Господи, дух лукавый…» А я духу лукавому в глаза плюю… И около купели против солнца, а не посолонь лукавый их водит, и церкви ставят против солнца, и при венчании против солнца же водят – это ли истина?! А в крещении не отрицаются сатаны: дети они его, что ли, коли сатаны не отрицаются? Али это истина!

– Да этого в новых книгах нет, что ты плетешь, – вмешался Питирим, тот, что и Никона злил.

– Плетешь ты, а не я! – пуще прежнего крикнул фанатик. – Никонишко, адов пес, наблевал, а вы блевотину его едите… щепотью креститесь…

Макарий остановил его горячность.

– Постой, Аввакум, – сказал он, – ты это не истинно говоришь: вся наша Палестина, и серби, и албансы, и волохи, и римляне, и ляхи – все тремя персты крестятся; один ты стоишь на своем упорстве и крестишься двемя персты. Так не подобает.

Аввакум, услыхав, что патриарх его не задирает, как задрал было Питирим, несколько успокоился. Взглянув на царя, он увидал, что тот смотрит на него ласково по-прежнему. Паисий тоже поглядывал на него со старческим добродушием – это охладило фанатика.

– Вселенстии учителие! – начал он спокойнее. – Рим давно упал и лежит невосклонно, и ляхи с ним же погибли. До