Сююмбика - Ольга Ефимовна Иванова

Нам неприличен тюркский твой язык,

Наш двор к простецким нравам не привык.

Раз мы знатны и саном высоки,

Высокие да слышим языки!

На что юноша, представлявший Низами, с чувством скорби отвечал:

Прочёл я… Кровь мне бросилась в лицо,

Так, значит, в ухе рабское кольцо!

И не поднять из мрака мне чела,

И на глазах как пелена легла,

И не найти сокровищ золотых…

И замер я, и ослабел, затих

И голову запрятал от стыда…

Не утихли ещё крики одобрения обоим мюридам, а из толпы уже выступал поэт, прибывший из земли огузов[101]. Ханум всегда со вниманием относилась к чужеземцам, и сейчас она принялась расспрашивать сочинителя о его роде и земле, откуда он прибыл.

– Я с берегов великой Амударьи из благословенного Ташаузского оазиса. Моё селение раскинулось у озера Сарыкамыш. Это озеро прекрасное и полноводное, наполненное жизнью. Но как только приходит нестерпимая жара, Сарыкамыш превращается в птицу, взмахивает крыльями и исчезает в небесах. А нам остаётся ждать, когда, нагостившись там, Сарыкамыш вернётся назад[102], – рассказывал огуз.

– Твой край, должно быть, красив, – мечтательно произнесла Сююмбика, – если в нём случаются такие волшебные вещи, то и песни твоего народа необычны. Мы хотим их послушать, не откажи в нашей просьбе, певец огузов.

Поэт поклонился и ответил с достоинством:

– Я прибыл в благословенную Казань, чтобы донести до северных народов песни моей родины. Сердце поэта питается стихами, чем больше я пою и рассказываю, тем более наполняю свою сущность. Послушайте же, великая госпожа, и вы, благородное собрание, песни моего учителя Абдаллаха ибн Фараджа о Бугач-хане, сыне Дирсе-хана, об удалом Думруле, сыне Духа-Коджи[103].

А следом выступили гости из далёкой Ферганской долины и степные певцы, воспевавшие Идегея и свой дом, что раскинулся между берегами Яика и Итиля. Выслушав чужеземцев, в поэтическую битву вступили казанцы. Молодой шакирд читал строфы поэмы Навои так, словно душа бессмертного Алишера возродилась в нём, и именно он заслужил особое одобрение собравшихся. В ушах почитателей поэзии, не умолкая, звучал взволнованный голос юноши:

Я не Хосров, не мудрый Низами,

Не вождь поэтов нынешних – Джами,

Но так в своём смирении скажу:

По их стезям прославленным хожу.

Пусть Низами победоносный ум

Завоевал Берда, Гянджу и Рум;

Пускай такой язык Хосрову дан,

Что он завоевал весь Индостан.

Пускай на весь Иран поёт Джами,

В Аравии в литавры бьёт Джами, –

Но тюрки всех племён, любой страны,

Все тюрки мной одним покорены…

Ханум поднялась со своего места и подозвала к себе юношу:

– Чей ты сын и как тебя зовут? – ласково спросила Сююмбика скромно потупившего взгляд шакирда.

Юноша поднял на неё свои красивые тёмные глаза, и у Сююмбике невольно встрепенулось сердце. Было что-то очень знакомое в этом восхищённом взгляде, в повороте головы, изгибе губ…

– Меня зовут Данияр. Я не знаю своего отца, милостивая госпожа, меня воспитала мать. В слободе гончаров, где мы проживаем, её зовут дивана Биби.

В толпе кто-то хихикнул и тут же осёкся, когда увидел строго сдвинутые брови Сююмбики-ханум:

– Что же, твоя мать и в самом деле так больна?

– Не думаю, о прекраснейшая госпожа, она просто не похожа на других женщин слободы. По-другому говорит и рассуждает, но она самая лучшая мать на свете!

В ответ на искреннюю горячность юноши ханум улыбнулась, взяла в руки книгу в красном кожаном переплёте – главный приз за сегодняшнее состязание:

– Ты заслужил, Данияр из слободы гончаров, эту награду! Будущее сокрыто от нас пеленой лет, не ведаю, выйдет ли из тебя великий поэт, но уже сейчас ты прекрасный чтец. И ещё я вижу перед собой хорошего сына, а может ли быть зрелище прекраснее для сердца матери, чем почтительный и любящий сын? – В глазах ханум появилась печаль и, словно стремясь сокрыть свою тоску и слёзы, в неосознанном порыве она сорвала дорогой перстень с руки.

– А это твоей матери за хорошего сына!

По площади прокатился гул, такое здесь случалось нечасто! Юный шакирд припал к ногам госпожи, и она с трудом удержалась, чтобы не погладить его свободно падавшие на плечи тёмно-русые локоны. Привычной болью защемило сердце. Ах! Если бы у неё был сын!

По окончании состязания ханум не покинула Китапханэ. Сначала побеседовала с казанскими поэтами, расспросила, какой работой увлечён сейчас Мухаммадьяр. А после прошла в комнату к каллиграфам, где часто бывала и любовалась изящной работой мастеров переписи. Её, как всегда, встретил Сабит-оста, каллиграф, назначенный старшим над переписчиками. Старому мастеру льстило, что госпожа так интересуется боготворимым им делом, и он всегда с охотой и в подробностях рассказывал ей о тонкостях своей работы:

– Многое, великая госпожа, зависит в нашем деле от бумаги. Самая лучшая, обработанная «золотым песком» или «золотой водой», делается при помощи шафрана и хны. На такой бумаге дано писать только высшим мира сего, и у нас в мастерской её нет. Зато она имеется в канцелярии нашего всемогущего повелителя, да продлит Аллах его годы, на таких листах пишутся послания ханам и султанам. А у нас, всемилостивейшая госпожа, используется бумага зелёного и голубого цвета.

– А как же получают такой цвет, уважаемый оста? – спрашивала Сююмбика. Но старик, казалось, знал всё:

– Голубой, госпожа, это символ вечно синего неба, и для его получения берут выжимки из цветов фиалки, но иногда используют и другие растения…

– Сдаюсь, сдаюсь! – смеялась ханум. – Вас невозможно поймать, уважаемый мастер, вы просто бог в своём деле!

Но в следующий раз её интересовало другое, и Сабит-оста опять по-стариковски долго и подробно просвещал свою госпожу о выборе калямов и стилях написания арабской графики.

Но сегодня ханум зашла, чтобы узнать, когда будет готов заказанный ею сборник стихов Гарифбека. Большая часть творений придворного поэта была посвящена ей, и Сююмбике хотелось иметь томик стихов у себя. Сабит-оста обрадовал её, вручив госпоже книгу в зелёном сафьяновом переплёте. Ханум раскрыла сочинения Гарифбека, провела нежными пальцами по атласной бумаге. По краям вилась гирлянда из золотых незабудок, на каждом листе – изящно-выписанный стих с замысловато украшенной заглавной буквой. От листов исходил цветочный аромат, и ноздри женщины затрепетали, вдыхая это едва уловимое благовоние:

– Благодарю вас, уважаемый Сабит-оста, я довольна вами!

Она возвращалась во дворец счастливой, унося с собой прекрасную книгу