Даурия - Константин Федорович Седых

– А оттого, что четыре стукоты, значит – колеса. Четыре громоты – шины на них. Коктырки с моктырками – оглобли и тяжи. Еще коктырек – шкворень, а моктырек – для складу, чтобы ловчее было. Загадка, паря, настоящая, без обману.

– Загадывать ты мастак, ничего не скажешь. Отгадывать вот умеешь ли? – решив посоперничать с Никулой, сказал Семен. – Отгадай, что я тебе загадну… Заревел медведь на Павловском, заиграл пастух на Дудаевском, а во царском дворе, на крутой горе, над черемухой да ракитами кони в землю бьют копытами.

– Шибко красивая загадка, так за душу и берет. Сразу такую и разгадывать язык не повертывается. Помолчу я, пусть публика подумает, склад ее почувствует. А я-то ее еще от деда слыхал, – вымолвил, глубоко вздохнув, Никула.

Он отодвинулся подальше в темный угол и замолчал, словно в молчании надеялся сохранить как можно дольше одному ему ведомое очарование старинной загадки. Хрипло захохотал Петрован Тонких:

– Ага, и Никула отговорками занялся. Молодец, Семен, доконал ты, кажись, его.

– Да быть не может, – притворно удивился Северьян, разглядывая в окно, идет ли дождь.

Никула не вытерпел и заговорил:

– Отговорки… Стану я отговорками заниматься. Ежели ты хочешь знать, загадал Семен про колокола… Правда ведь? – спросил он Семена.

Тот утвердительно кивнул головой.

…Пахать в тот день так и не выезжали. Дождь перестал под вечер. Солнце выглянуло из разорванных туч, уже низко склонившись к сопкам. После раннего ужина стал собираться Никула на солонцы попытать свое охотничье счастье. Роман попросился к нему в компанию. Взяли они с собой по краюхе хлеба да топор, чтобы устроить «сидьбу».

К солонцам в верховьях Ягодной пади, где высоко громоздились утесы дремучего хребта, добрались они засветло. Сразу же Никула заставил Романа рубить прутья, а сам принялся мастерить из них «сидьбу» шагах в двадцати от большой круговины иссиня-черного солонца. В землю он вбил четыре березовых кола с рогульками на вершинах. На рогульки положил перекладины и стал заплетать их прутьями. Скоро «сидьба» была готова.

– Давай теперь раскурку устроим, – сказал Никула, – ночью не покуришь – до утра терпеть придется. Козуля табачный дух за версту чует.

– Может, и сейчас не курить?

– Нет, сейчас можно. С хребта, пока заря горит, ветерок тянет. Он моментом здесь воздух очистит. Так что кури, не сумлевайся.

На востоке в оранжевом зареве подымался месяц, скупо светились узорчатые кромки облаков. На покатях хребта появилась белая полоса тумана и начала сползать в ущелья.

Но вот где-то далеко в глубине тайги рявкнул козел-гуран. Звонкое эхо прокатилось по ущельям и падям. Никула насторожился:

– Слышишь?.. Теперь жди.

Никула потуже запахнулся в ватник и замер, слушая гураний рев.

Роману, впервые вышедшему на такую охоту в ночную тайгу, было чуточку не по себе. Ему казалось, что кто-то хитрый и сильный незримо подкрадывается к нему и обязательно с той стороны, куда он не смотрит. Каждый шорох невольно заставлял его оглядываться по сторонам и, не замечая того, придвигаться поближе к Никуле. И если бы не было рядом с ним спокойного, привычного к тайге человека, он не усидел бы здесь.

Уже на рассвете Никула чуть слышно дотронулся до него плечом, прошептал, подымая тускло блестевшую берданку:

– Идут… Слышишь?

Роман напрасно вслушивался. Ни единого шороха не улавливало его ухо. Но Никула уже передернул тихонько затвор и, не оборачиваясь, обронил:

– Не шевелись. Вон у куста одна мелькнула.

Затаив дыхание, вытянув шею, смотрел по указанному направлению Роман, но ничего хоть сколько-нибудь похожего на косулю приметить не мог. В редеющей темноте различал он только зубчатую неясную стену леса да очертания хребта за ним. А Никула целился, весь подавшись вперед. Дребезжащим, раскатистым рокотом отозвались на выстрел и падь и хребет, вздрогнув каждым деревом и каждым камнем. И еще не замерло эхо, как вскочил Никула на ноги и крикнул:

– Своротил, кажись!

– Да в кого ты стрелял?

– В медведя… Эх ты, охотник!… – чуть не выругался в сердцах Никула, но тут же подобрел и с заметной гордостью пояснил снисходительно: – По козулям бахнул… Я, паря, в пень не стреляю… Три штуки… приходило. Я в самую большую метил. Вон против того кустика была… А ты и не видел?

– Нет, – откровенно сознался, досадуя на себя, Роман.

– Экий ты, паря!.. Ну, ничего… В другой раз, глядишь, и ты своротишь гурана.

– А может, еще посидим?

– Теперь сиди не сиди – не дождешься. Лучше уж завтра притащимся.

Подстреленную косулю искали долго. На траве, на деревьях лежала обильная роса. И Никула с Романом вымокли, как под дождем, пока искали свою добычу. Наткнулся на косулю Никула далеко за солонцом, в осиннике.

– Вот она, голубушка… Давай сюда, Северьяныч… С мяском теперь мы.

Роман срубил тонкую длинную жердь, пока Никула связывал лычками тонкие, с острыми точеными копытами ноги косули. Жердь просунули между связанными ногами. Маленькая, красивая голова с черными смородинами незакрытых глаз беспомощно повисла и качалась из стороны в сторону.

Синяя полутьма раннего утра еще стояла в тайге. Весело журчал в кустах ключ, пахло багульником и мхами. Узкая тропинка, по которой они возвращались, вилась среди камней и кочек. Справа был болотистый непроходимый лес, слева – красноватые столбы утесов.

Последний раз они остановились напротив утеса, похожего на гигантскую голову в шляпе. Жердь опустили в траву, и Роман распрямился, потирая рукой натруженное плечо. Вдруг где-то совсем близко оглушительно грохнуло и одновременно больно толкнуло Романа в плечо. Он увидел, как подпрыгнули и начали падать деревья, тропинка вздыбилась и стала ускользать из-под ног, а ближний хребет с сумасшедшей скоростью понесся прямо на Романа. Он удивленно ойкнул и повалился неловко, боком, на курчавый кустик багульника. Перед глазами поплыл красный ровный туман…

Никула в ужасе прыгнул с тропинки в сторону, упал за черный обгорелый пень и трясущимися руками, боясь приподняться, стал рвать висевшую за плечами берданку. «Господи, пронеси, Господи, пронеси», – шептали его побледневшие губы. Он ждал нового выстрела и уже прощался с жизнью. Выстрела не было. От утеса, медленно растекаясь, плыл белый пороховой дымок. Никула успел изготовить берданку и начал ждать, не покажется ли кто-нибудь на утесе. Теперь он намеревался дорого продать свою жизнь Но от утеса не доносилось ни звука.

Не в силах больше выносить напряженного ожидания, Никула раз за разом дважды выстрелил по утесу, потом пополз к ближним кустам. Очутившись в лесу, он поднялся и, увязая в болоте, побежал. Бежал и, сам не замечая того, плакал…

На зимовьях Никулу заметили еще издали. Он что-то кричал