Царский поцелуй - Владислав Валентинович Петров

сочинялось... — Он перехватил взгляд Соллогуба, заметившего на столе журнал. — Кстати! Я прочитал вашу повесть. C'est charman, ca!{96} В Леонине я узнал некоторые темные стороны собственной натуры и весьма вам благодарен за это. В конце концов, кто еще, кроме истинных друзей, захочет, да в столь деликатной форме, указать на наши недостатки...

— Я пришел объясниться, Михаил Юрьевич, — сказал Соллогуб. — До меня дошли слухи о вашем недовольстве...

— Да бросьте вы, в самом деле! Тут объясняться нечего. Вы написали прекрасную повесть, и о ней я готов говорить без устали — но не о том, что этой повести приписывают! Если, конечно, вы не хотите ссоры...

— Ну как вы можете, Михаил Юрьевич... — обескураженно развел руками Соллогуб.

— Тогда будем считать слухи недоразумением, забудем о них.

Непонятно было только, почему вдруг так вышло, — он больше не чувствовал обиды и не понимал причину происшедшей разительной перемены. И куда приятнее было ответить Соллогубу не поединком, а рукопожатием, в котором симпатия и насмешка сочетаются в равной мере.

— Вот вам моя рука! — Соллогуб принял картинную позу; он настраивался на другой разговор и чувствовал себя не в своей тарелке.

— А вот моя! — весело ответил Лермонтов и продолжил деловито: — Не передадите ли Краевскому{97} мое последнее сочинение?

— Конечно, конечно!.. О чем речь — с радостью!

Лермонтов порылся на столе, протянул Соллогубу пачку листков.

— Если Краевский сочтет возможным, неплохо было бы поместить в ближайшем номере. Я решился немного порассуждать о роли поэзии в наш коммерческий век и, чтобы не отходить от известных образцов, прежде всего пушкинского «Разговора книгопродавца с поэтом», назвал стихотворение «Журналист, читатель и писатель»...

— Обязательно передам, — с нажимом, будто можно было предполагать иное, сказал Соллогуб. — А это что? — спросил он, выхватывая из пачки листок с изображением девушки и надписью внизу: «La joli fille d'un sous-officier»{98}.

— А!.. — Лермонтов рассмеялся и забрал листок себе. — Случайно затесался. Презабавная история: смотрю в окно и вижу прекрасную девушку. Вообразил в ней видение, ниспосланное арестанту, чтобы уравновесить переносимые страдания, и даже написал по этому поводу стихотворение, а после оказалось, что она дочь моего тюремщика и весьма недобра.

— Прочитайте стихи! — потребовал Соллогуб. — Чувствую: они составят достойную пару «Узнику».

— Пожалуйста. Называется «Соседка».

Не дождаться мне, видно, свободы,

А тюремные дни будто годы;

И окно высоко над землей,

И у двери стоит часовой!

Умереть бы уж мне в этой клетке,

Кабы не было милой соседки!..

Мы проснулись сегодня с зарей,

Я кивнул ей слегка головой.

Разлучив, нас сдружила неволя,

Познакомила общая доля.

Породнило желанье одно

Да с двойною решеткой окно...

Лермонтов расхохотался:

— Нет, не могу читать дальше! Как можно заметить, решеток у моего окна нет никаких, тем более двойных... — Он захлебнулся от смеха. — Сие явное преувеличение. И девушку, унтер-офицерскую дочку, видение мое, Феклой зовут!.. Нет, оцените, Владимир Александрович, куда может завести воображение одичавшего от скуки арестованного гусара...

— Прекрасные стихи, зря вы так иронизируете, — сказал Соллогуб, роняя взгляд на забрызганные засохшей грязью сапоги Лермонтова. — А что до воображения... Я никогда не рассказывал вам, какую шутку выкинуло со мной несколько лет назад воображение моего кузена Сергея Голицына?

Просто ничего иного не пришло в голову, и не было времени собраться с мыслями, и невозможно было оборвать разговор, обесцененный поведением Лермонтова. А стоящие сбоку койки грязные сапоги напомнили графу давнее происшествие.

— Нет, нет, не рассказывали! — живо воскликнул Лермонтов.

— Так слушайте! Ехал я как-то из своего Никольского в Москву и, не доезжая Белокаменной верст сорок, оставил камердинера Тита Ларионовича с поклажей дожидаться на станции лошадей, а сам в легких саночках направился дальше. В Москве я оказался часов в девять утра, но по нерасчетливости приехал в валенках и, следовательно, вынужден был отложить все визиты до прибытия вместе с багажом сапог. Тут, однако, я вспомнил, что мой двоюродный брат Сергей Голицын носит сапоги того же размера, что и я, и послал к нему человека. И вот представьте: братец мой встречает слугу, выслушивает просьбу и с самым серьезным видом объявляет, что он-то, конечно, Голицын, да не тот, который нужен, и называет адрес генерал-губернатора Дмитрия Владимировича Голицына. Как на грех, слуга недавно прибыл из деревни, в чинах не понимал и принял слова братца за чистую монету. Он преспокойно явился в генерал-губернаторский дом и стал требовать хозяина. Так совпало, что генерал-губернатор как раз вышел в приемную, увидел стоявшего посреди комнаты слугу и спросил, за каким делом он явился. Тот, не смущаясь, доложил, что граф Соллогуб приказывали кланяться и просят одолжить до завтра пару сапог. Генерал-губернатор так был сражен этой просьбой, что даже не рассердился и велел выдать человеку требуемую пару...

Они еще долго говорили — обо всем и ни о чем, и расстались не раньше, чем явился дядька Соколов с обеденным погребцом. От предложения разделить трапезу Соллогуб отказался, сославшись на приглашение к графу Ивану Матвеевичу Толстому.

— Кстати! — сказал он, уже прощаясь. — Слышали, какую шутку сыграл с Иваном Матвеевичем юный великий князь Константин Николаевич?

— Какую же?

— На днях, после вечернего чая у государя, когда присутствующие рассаживались за карточными столами, сей отрок выдернул в последний момент стул из-под графа, и тот с размаху шлепнулся на пол. И знаете, что сказал государь?

— Не знаю.

— Он возвысил голос так. чтобы слышали все, и сказал: «Allons, demander pardon а Иван Матвеевич d'avoir si mal eleve notre fils!»{99}

— Я восхищен, — сказал Лермонтов. — Я восхищен...

Они долго прощались в дверях.

Тем временем дядька вычистил сапоги и, поджав губы, разглядывал дыру на колене барина.

Лермонтов затворил за Соллогубом дверь и со смехом, чем изрядно напутал дядьку, завалился на койку. Отсмеявшись, он схватил перо, чтобы наконец записать сон, но вскоре отложил его за ненадобностью.

Сон забылся, воспоминание о нем отлетело, пропало навсегда.

Но это не стало помехой для исполнения клятвы. Лермонтов не стрелял в де Баранта и точно так же отказался стрелять в