Царский поцелуй - Владислав Валентинович Петров

Кончина не застигла его врасплох, он сумел как следует к ней подготовиться, сделав, пожалуй, все, что можно было сделать в его положении; следовательно, совесть Кюхельбекера в последние минуты жизни была чиста.

Во-первых, ровно за два месяца до смерти, в последней попытке получить разрешение на печать своих сочинений, было отписано в Петербург Василию Андреевичу Жуковскому: «Говорю с поэтом, и сверх того полуумирающий приобретет право говорить без больших церемонии: я чувствую, знаю, я убежден совершенно, точно так же, как убежден в своем существовании, что Россия не десятками может противопоставить европейцам писателей, равных мне по воображению, по творческой силе, по учености и разнообразию сочинений. Простите мне, добрейший мой наставник и первый руководитель на поприще Поэзии, эту мою гордую выходку! Но, право, сердце кровью обливается, если подумаешь, что все, все, мною созданное, вместе со мною погибнет как звук пустой, как ничтожный отголосок. Спасите, мой друг и старший брат по Поэзии, труды жизни моей, придумайте, что можно будет сделать: я на вас совершенно полагаюсь, как на одного из благороднейших из совершенно добродушных людей, каких я знавал, как на поэта, как на Жуковского. Удастся, слава Богу; не удастся, не вы виноваты: воля Божья!»

Во-вторых, попечению Ивана Ивановича Пущина, старого лицейского товарища Жанно, были оставлены рукописи и продиктовано завещание: что и в каком виде печатать — на случай, если хлопоты близкого к царской семье Жуковского состоятся и не пройдут даром. И на другой случай — для грядущих поколений. «Мой брат родной по музе, по судьбам...» — сказал о нем Пушкин, и Кюхельбекер искренне верил, что их имена навсегда останутся рядом в Поэзии — это слово он писал с прописной буквы.

В-третьих, сестре Юстине, на русский лад — Устинье, были поручены дети. Ясное дело, что жене не воспитать их, как должно.

Многое в жизни Кюхельбекера было нелепо, но женитьба на дочери баргузинского почтмейстера все равно стояла особняком. Ширококостная Дросида Ивановна, из которой богатое его воображение слепило существо трепетное и возвышенное, едва осилила грамоту и завершила свое образование изучением Псалтыря. «Рукописей у меня на пятьдесят тысяч, и сестра моя хлопочет перед великим князем Михаилом Павловичем об их публикации. Муж сестры, Григорий Александрович Глинка, был наставником великого князя, и, следовательно, дело верное», — повторял Кюхельбекер, приоткрывая заветный сундук, и тем окончательно склонил Дросиду Ивановну к замужеству.

Фраза о пятидесяти тысячах действовала на Дросиду Ивановну опьяняюще, и ее уважение к сочинительству мужа достигало невообразимых пределов. Уютно было следить за бегающим по бумаге мужним пером, лузгать семечки и представлять — при их-то нищете! — как эти тысячи будут истрачены. Так и виделся ей великий князь Михаил, вынимающий из секретера толстые пачки ассигнаций и укладывающий их в почтовый баул. Однако время шло; надежды на покровительство великого князя не оправдывались, государь разрешения на публикацию рукописей не давал, и перебродившие мечты выпадали горьким осадком.

Когда Дросида Ивановна поняла, что никаких денег не будет, она с маниакальной настойчивостью стала упрекать мужа за сожженные зря свечи. А в последнее лето, уже харкающего туберкулезной кровью и полуслепого, вынудила — дабы жил не без пользы — возделывать огород...

За этими воспоминаниями душа Кюхельбекера оказалась в виду стола, за которым сидел демон, похожий на акшинского коменданта. Движения демона были артистичны, не оставалось сомнений, что работа ему в удовольствие. Правой рукой он брал возникающее в воздухе дело, перебрасывал в левую и успевал в этот короткий миг прочитать заключение о прижизненных деяниях плоти, в коей прежде обреталась соответствующая душа. Если в заключении имелись особые указания, пальцы левой руки пролистывали нужные страницы, и им сопутствовал левый глаз; в то же время правая рука, сопровождаемая правым глазом, уже поднимала печать. Затем дело растворялось в воздухе, чтобы материализоваться в следующей инстанции, а освободившаяся левая рука подвигала в центр стола бланк направления, и печать обрушивалась на него, вызывая сотрясение окрестного пола. Сам демон оставался неподвижен, и лишь кончики висячих усов отзывались мелкой дрожью.

Демон отпустил старушечью душу, недолго возился с душой лакея и проштамповал посмертную судьбу генеральской души. После этого подозвал ближнего полицейского:

— Моя смена заканчивается. Велите более никого к моему столу не ставить. — И равнодушно сказал: — Следующая!

Душа Кюхельбекера приблизилась к столу. Демон, не удостоив ее взглядом, привычно выхватил из воздуха дело, переметнул в левую руку, которая, повинуясь особым указаниям, принялась листать страницы; правая же рука подняла печать... Тут, однако, начались странности: глаза демона потеряли привычные ориентиры и сошлись у переносицы, а сам он приподнялся на стуле и замер в неудобной позе — не стоя, но уже и не сидя. Души, занятые собой, ничего не заметили, но демоны-полицейские напряглись и приготовились устранить непорядок, как только он проявится в явной форме.

— Вы направляетесь в отделение «А» личной канцелярии директора Канцелярии Сильных Мира Сего! — отчеканил демон, сверля душу Кюхельбекера изумленным взглядом, словно это была не душа, коих перед ним за день проходили сотни, а совершенная диковинка.

Как только печать коснулась бланка, к душе Кюхельбекера подскочил полицейский и потащил ее по извилистым коридорам Канцелярии, а там, где коридоры закаливались тупиками, полицейский смело атаковал стены и пронзал их насквозь. Попадавшиеся навстречу демоны шарахались в стороны, а один колченогий старичок рассыльный отскочить не успел и был за это наказан палкой по голове. Завершился их путь внутри гигантской сферы, куда они неожиданно попали из очередного тупика.

Прямо в центре сферы висел стол, за которым располагался страховидный демон с повязкой на глазу, а мимо стола тучами носились курьеры, похожие на мошкару, вьющуюся вокруг яркого фонаря. Душа Кюхельбекера вообразила, что демон с повязкой и есть директор Канцелярии, но уточнить это оказалось не у кого — пока она разглядывала диковинную картину, полицейский куда-то пропал. Тут же, однако, к душе Кюхельбекера подлетел демон в сюртуке малинового цвета, весь какой-то развинченный, будто состоящий из сочленений, которые вот-вот развалятся.

— Имею честь приветствовать вас в приемной секретариата политического секретаря заведующего личной канцелярией директора Канцелярии Сильных Мира Сего! — торжественно возгласил демон и сделал па, которому позавидовали бы артисты императорского балета. — Мне поручено быть вашим чичероне, для меня это большая честь, имя мое Ах, — добавил он развязной скороговоркой.

— Хорошо, что не Вергилий, — мрачно пошутила душа Кюхельбекера.

— Вы проницательны: на местном жаргоне моя должность зовется Вергилий, — подхватил Ах, виртуозно сочетая фамильярность тона и подобострастность манер.

— Если это