Мордовцев Д. Исторические романы. Компиляция. Книги 1-16 - Даниил Лукич Мордовцев

аще и вси соблазнятся о Тебе, аз никогда же соблажнюся. Рече ему Исус: аминь глаголю тебе, яко в сию нощь, прежде даже алектор не возгласит, трикраты отвержшися Мене. Глагола Ему Петр: аще ми есть и умрети с Тобою, не отвергнуся Тебе. Такожде и вси ученицы реша. Тогда прииде с ними Исус в весь, нарицаемую Гефсимания, и глагола учеником: седите ту, дондеже, шед, помолюся тамо. И поем Петра и оба сына Зеведеова, начат скорбети и тужити. Тогда глагола им Исус: прискорбна есть душа Моя до смерти: пождите зде и бдите со Мною. И пришед мало, паде на лице Своем, моляся и глаголя: отче Мой, аще возможно есть, да мимо идет от Мене чаша сия: обаче не яко же Аз хощу, но яко же ты…»

– Нет! Нет! Я не отвергнусь! – как бы в забывчивости проговорила Урусова.

– Что с тобой, Дуня? – спросила Морозова.

– Я не отвергнусь от Тебя, как Петр, сестрица! – прошептала молодая княгиня.

– Полно, Дунюшка… Вон и Христос молился о чаше…

– Молись и ты, милая!

– Почто! Может, мне и не уготована чаша: вон никто нейдет.

Они снова стали прислушиваться: деревья шумели и хлестали в окна по-прежнему… Запел где-то петух, за ним где-то дальше другой…

– Вот и алектор возгласил, – задумчиво сказала Урусова…

– За полночь время: видно, стыдятся рано брать меня…

– И Христа ночью брали… А прочти, сестрица, от Луки то место, как они пришли.

Морозова стала перелистывать книгу и наконец нашла, что искала…

– Вот… «Еще же ему глаголющу, се народ, и нарицаемый Иуда, един от обоюнадесяте, идяще пред ними; и приступи ко Исусови целовати Его. Сие бо бе знамение дал им: Его же аще лобжу, той есть. Исус же рече ему: Иудо, лобзанием ли Сына Человеческого предаеши? Видевше же, иже беху с ним, бываемое, реша ему: Господи, аще ударим ножем? И удари один некий от них архиереова раба, и уреза ему ухо десное. Отвещав же Исус рече: оставите до сего. И коснувся уха его, исцели его. Рече же Исус ко пришедшим нань архиереом и воеводам церковным и старцем: яко на разбойника ли изыдосте со оружием и дрекольями яти Мя? По вся дни сущу Ми с вами в церкви, не простросте руки на Мя. Но се есть ваша година и область темная…»

– Ох, точно, сестрица: их година ночная и темная, все ночью берут и на Москве…

– Воистину, сестрица: неправда боится свету, яко тать…

Послышался глухой стук в большие ворота. Звякнула железная щеколда, и снова, казалось, все стихло.

– Пришли… я слышала щеколду, – дрогнувшим голосом сказала Урусова.

– Еще не цепи, не топор, – загадочно отвечала Морозова, взглянув на образа.

Послышался скрип главных ворот и какое-то бряцание, словно цепями. На дворе испуганные голоса…

– Они… я слышу… на дворе…

– С орудием и дрекольми, поди, – горько улыбнулась Морозова.

В постельную, испуганная и дрожащая, вошла старая няня.

– Охте нам! Владычица!..

– Уйди! Уйди, няня! – строго сказала боярыня. – Это не к тебе, а ко мне… Уходи, иди к Ване!

Старушка, обхватив голову и качаясь из стороны в сторону, вышла.

Слышно было, как растворялись входные в палаты двери, раздавались голоса… Вот уже близко.

Морозова упала на лавку и в отчаянии ломала руки. Урусова, стоя на коленях, подняла к ней руки.

– Матушка-сестрица! Дерзай! С нами Христос, не бойся!

– Ох, не боюсь я! Сама того искала! – страстно отвечала Морозова. – А плачу о том, что страдала мало!.. Я боярыня белотелая, не изнурили меня, не измучили, я не заслужила венца! Зачем я не смердовка голодная!

– Полно, полно, родная!.. Встань, положим начала… Идут…

Морозова выпрямилась, и глаза ее снова блеснули… «Попрошу, чтобы больше мучили, жгли бы боярское тело, клещами бы рвали», – мысленно порешила она.

Сестры не торопясь положили по семи приходных поклонов. Дорогие четки Морозовой звучали в такт с крупными жемчугами на шее Урусовой, когда они кланялись, шурша шелком одежд: одна – черной, монашеской, другая – цветной, княжеской.

– Благословимся свидетельствовать истину, – сказала Морозова, тяжело дыша от поклонов и внутреннего волнения.

– Благословимся, сестрица.

Сестры благословили одна другую. Урусова потянулась к сестре, чтобы обнять и поцеловать ее.

– Не прикасайся мне, не убо взошла к Отцу моему, – тихо отстранила ее Морозова.

– Что с тобой, сестрица? – изумленно спросила молодая княгиня.

– Разве ты забыла, что мне и с сестрой нельзя целоваться, я инокиня… Разве в гробе поцелуешь меня…

Урусова застонала и поклонилась сестре в ноги. Та ответила ей таким же земным поклоном.

– Я лягу на одр свой, а ты ложись там, в келейке матери Мелании, на ея одре.

– Для чего ложиться, сестрица?

– А ты ноли хочешь на ногах встретить волка, грядущего в овчарню, и поклоном почтить его?

– Нету, сестрица… А сидя?

– Недостоин он и того: тать входит в дом хозяину на одре сущу… Это разбойники к нам идут.

В соседних комнатах послышались шаги и голоса…

– Где они?

– В опочивальне… туда входить нельзя…

– Что ты, раб-холоп! Мы царевым именем…

Морозова, совсем одетая, легла на постель, «на одр», близ иконы Пресвятой Богородицы Феодоровской. Урусова удалилась в соседнюю с опочивальней келейку, где обыкновенно скрывалась Мелания, и всегда под чужими именами, потому что ее всегда разыскивали «волци» и не могли найти: она была неуловима, сегодня она Анна, завтра Александра, послезавтра Кикилия, Асклепиада, Нунеха, Вивея, Виринея, Овечка, и все эти имена разыскивались, и ни одна «овечка» не попадалась «волцям» в руки.

Морозова лежала с открытыми глазами, перебирая четки, и, по непонятному ей сцеплению мыслей, вдруг вся перенеслась в прошедшее, в свое девичество, когда в своей вотчине, стоя у тенистого пруда, она кормила лебедей, а из-за лесу неслись звуки охотничьей трубы…

У дверей опочивальни звякнуло что-то металлическое, «сабля стрельца либо крест попа», и двери с шумом растворились… В дверях показался черный клобук над бледным лицом с рыжею бородою, а за ним лысая голова с узкими, постоянно моргающими глазками… Далее, в глубине следующего покоя, звякали сабли и грубо топались сапоги стрельцов…

– Се Иуда, – как бы читая Евангелие, проговорила вслух Морозова, не шевелясь и смело глядя на гостей. – Се Иуда, един от обоюнадесяте прииде, и с ним народ мног со оружием и дрекольями.

Пришедшие, как бы подзадориваемые этими словами, «дерзостно» выступили на середину опочивальни.

– Ты кто? – обратилась Морозова к клобуку, не переменяя своего положения.

– Посол от великого государя, его царского пресветлого величества, Чудова монастыря архимандрит Иоаким, – торжественно отвечал клобук.

– А меня, боярыня, я чаю, знаешь? – спросила, щурясь глазами, лысая голова.

– Думнова дворянина Ларивона Иванова «наверху»