Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Вопреки ожиданиям, после столь ужасного поражения и показательной казни пленных, россы не убрались восвояси, не бежали в страхе, как то сделал бы на их месте иной противник, но исполнились ярости и принялись карать ромеев жестоко и беспощадно. Вначале запылали Хрисополь и Халкидон, находившиеся как раз напротив Царьграда, а потом и оба берега Босфора, и побережья Мраморного моря, над котором русы установили полный контроль, обосновавшись в удобном Никомидийском заливе.

Подоспевшие с полуночи воины Ольгерда с усердием принялись помогать князю.

Заполыхала и застонала земля Вифинская, за ней Пафлагонская. Задымились бесчисленные монастыри и церкви, усадьбы и виллы императорских военачальников и вельмож. Дорогой ценой платили ромеи за своё коварство и хитрость. Грозные северные варвары свирепствовали повсюду, сея смерть и разорение, очищая каморы, кладовые, алтари и сокровищницы и перетаскивая всё ценное в свои лодьи. Особую жестокость к жителям прибрежных градов и селений проявляли гургенские и аланские исмаилиты, а также иудеи, которые в людях другой веры видели своего злейшего врага, и потому карали и мучили их с особым изуверством, не щадя ни женщин, ни детей, ни стариков, пьянея от богатой добычи, запаха крови, вида мучений поверженных и собственной безнаказанности.

С полудня россы Игоря хозяйничали во всей Никомедийской стратигиде, включая её древнюю столицу Никомидию. Азиатская часть империи на всё лето погрузилась в пожары и разорения, морское сообщение с европейскими провинциями империи было парализовано. Константинополь и его предместья оказались под угрозой блокады как со стороны Понта Эвксинского, так и со Срединного моря; без полнокровного поступления товаров на торжища, эти соски вымени Золотой Коровы скукоживались и чахли.

Никомидия

Стоя на носу княжеской ладьи, князь Игорь огляделся вокруг. Длинный, с извивом, залив, обрамлённый горами да холмами, был так добротно защищён природой от буйных ветров и любых штормов, что словно самими богами был предназначен для убежища всяческих морских судов. По обеим сторонам залива виноградники, зелёные поля и оливковые рощи перемежались богатыми виллами важных особ и небольшими поселениями тех, кто на сих полях и виноградниках трудился, строил роскошные сооружения и мостил дороги, добывая для строительства камень в синеющих невдалеке горах. Очертания большого града и множественные причалы приближались с каждым взмахом вёсел. Воины, молча и сосредоточенно, готовились к схватке, так же, как прежде, будучи ещё огнищанами или рукомысленниками, готовились к привычному труду сбора урожая или выделки кож.

А в это время корабли и самые малые лодчонки, что тараканы от огня, разбегались по заливу, кто куда. Весть о подходе россов, которые никого не жалеют и жгут всё подряд, уже давно разнеслась по каждой улочке, но сейчас обрела плоть и кровь в виде угрюмых воинов на странных моноксилах, обвешанных по бортам красными щитами с изображениями быков, медведей, грифонов, волков и прочих зверей и птиц. И не верилось местным мореходам, что на столь утлых судёнышках можно ходить по морю. Но суровые варвары – вот они, в их родном заливе, зловеще и молча, двигаются по морской глади прямо к причалам Никомедии. С появлением россов уже не просто страх, зародившийся в сердцах жителей, но настоящий ужас овладел всеми, кто был на берегу и в самом городе. Но более всего он охватил воинов небольшого гарнизона. Ведь если кое-кто из жителей ещё мог скрыться в горах, то воины должны встретить врага оружием, они обязаны защищать город. Но воины знали, что все прочие гарнизоны по побережьям Босфора были легко уничтожены северными варварами.

– Скифы мстят за гибель своих соплеменников, а это значит, что никому пощады не будет, никому… – проговорил негромко никомидийский турматарх с посеребрёнными висками. Он оглянулся с тоской на стоящих подле друнгариев банд. Все пятеро были тут, но сегодня это не вселяло никакой надежды. В каждом банде от ста до ста пятидесяти воинов – это ничто против нескольких тысяч диких, разъярённых варваров.

– Может, нужно было объявить сбор всех жителей, кто только может держать в руках оружие? – проговорил молодой друнгарий банда, широкоплечий и крепкий, как родосский маяк.

– Чтобы увеличить число убитых? – в голосе опытного турматарха было столько безнадёжности, что более никто не задавал ему вопросов.

– Я видел этих людей, когда они стояли у Галаты в ожидании ответа нашего императора, они были совсем другими, там они показались мне любопытными и вполне миролюбивыми. Они даже не трогали селения в окрестностях, а наши купцы вели с ними торг, – растерянно проговорил один из посыльных, который дней двадцать тому вернулся из столицы, куда отвозил отчёты местных чиновников. – Теперь же это…, – он не находил слов.

– Теперь это наша смерть, – мрачно закончил за него городской военачальник.

Между тем, едва первые однодревки коснулись бортами обезлюдевших причалов, россы, подобно муравьям, высыпали на берег, и в замершем воздухе раздались звонкие удары боевых топоров, а сулицы и стрелы настигали первые жертвы, – смерть снова начинала свой сытный пир, длящийся уже более месяца по всему азиатскому побережью византийских владений.

– Вот, княже, пред нами та самая Ольвия, о богатстве которой издревле столь много разных легенд и слухов, и даже сказок по миру хаживало, – проговорил главный княжеский охоронец Борич, стоя на главном форуме древнего града и вытирая с лика пот, копоть и чужую кровь. Воины тащили отовсюду дорогую утварь, окованные медью сундуки, изящные в серебряной оправе ларцы, тяжёлые свитки дорогих паволок, связанных мужей, женщин и отроков. Великий град, чьи улочки не только вились у залива, но и взбегали на невысокие холмы, сейчас полыхал кострищами.

– Такова она, первая столица ромейская, ныне носящая имя Никомидия. Ещё князь Бус на сии грады греческие – Ольвию и Амастриду хаживал. А теперь мы сами воочию зрим их богатства несметные, – задумчиво рёк Борич, продолжая внимательно глядеть вокруг, не затаилась ли для князя опасность в дымящихся и полыхающих ближайших улочках поверженного града.

– И все эти богатства и красота, – князь обвёл десницей в боевой рукавице портики, статуи и дворцы главного форума, – теперь горят и рушатся из-за жадности их императоров.

– Прости, княже, – взглянул на Игоря верный охоронец, – но все мы, и ты в том числе, виновны в том поведении Романа Лакапина.

– В чём же моя вина? – явно недовольный упрёком старого охоронца, спросил Игорь.

– В том, что и христиане визанские, и исмаилиты всякое добро к ним разумеют, как слабость. Мы не угрожали, не обещали сжечь всё дотла, если не заплатят дань немедля, вот император Роман и принял нас за слабых просителей…

– Ну, теперь кичливые ромеи впредь не будут так мыслить! – хмуро молвил Игорь, окинув