Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Глава пятая

Пиррова победа

Патрикий Феофил вовсе не был готов к неравной битве с грозными и жестокими северными варварами. Перед сражением он старался укрепить тело и дух постом и страстными молитвами, но страх перед грозным противником окончательно так и не был преодолён.

Император, видимо, уловил неуверенность своего флотоводца накануне решающей схватки с врагом.

– Смелее, патрикий! – зычно, будто на головном дромоне в ветреную погоду, воскликнул Роман. – Тот, кто боится сражения, проигрывает его заранее. Это я говорю тебе, как бывший друнгарий имперского флота, проведший десятки морских единоборств.

– Но хеландий мало, божественный, большая часть едва держится на поверхности, они не выдержат и небольшого шторма! А гребцов набирали, из кого попало, случайные люди ещё не слажены в команду, быстрого хода с такими гребцами развить не удастся, а манёвры неуклюжи…

– Твоя сила не в гребцах и быстром перестроении, а в том, что варвары даже не предполагают, что мы им подготовили. Твоя победа в неожиданности, эти скифы наивны, как дети, их легко обмануть, так что, с Богом! Всевышний на нашей стороне, сегодня он послал безветренную погоду, видишь, какой штиль на море? – Ободряюще рыкнул старый император-флотоводец.

– Но я раньше почти никогда… мне более привычны… – начал, смешавшись, Феофил.

– Знаю, но у нас нет выхода, я лично повёл бы в бой наши хеландии и дромоны, но… сам понимаешь, – развёл руками император. – Сегодня ты, патрикий Феофил, надежда империи, каждого её жителя, так покрой славой своё имя, пусть начертают его в истории золотыми буквами, твой час пришёл. Уповая на Господа всемогущего, иди и победи! – торжественно-возвышено закончил Роман.

Противная дрожь в руках и коленях не покидала патрикия, когда они вышли в залив, и когда остановились, поджидая россов, и особенно когда моноксилы и лодии скифов окружили их флот. Страх и нервозность всё усиливались, до того самого момента, когда он охрипшим от волнения голосом прокричал команду, и первые горячие струи шипящей огненной жидкости полились прямо в окружившие его небольшую эскадру моноксилы варваров. Но когда заполыхала одна из них, вторая, третья, столь неосторожно подошедшие из почти детского любопытства непозволительно близко, когда охваченные огнём скифы посыпались в воду, спасаясь от вездесущей, пожирающей дерево и плоть нефтяной смеси, только тогда он перестал ощущать эту противную дрожь, – тело стало враз невесомым, а голова наполнилась странным хмельным состоянием, как будто он выпил большой кубок неразбавленного вина. Он понял одно: план императора сработал, скифы ошеломлены и горят! Феофил уже, оправившись, привычно отдавал команды, дромоны и хеландии по его воле разворачивались, чтобы поразить как можно больше врагов из труб, установленных в носовых и кормовых башнях, и даже по бокам. Хмельная лёгкость в голове патрикия позволяла воспринимать адскую действительность, как некий нереальный сон или странные видения.

Скифы опомнились и стали растекаться в разные стороны, самые сообразительные из них уходили на мелководье, где их не могли достать тяжёлые ромейские суда с глубокой осадкой. Другие остервенело налегали на вёсла, быстро удаляясь от неповоротливых дромонов дальше в море или на другую сторону пролива. В наспех отремонтированных, да к тому же утяжелённых медью и сифонами старых ромейских кораблях появились течи, да и уцелевшие моноксилы уже были вне досягаемости огня – около полусотни их догорали на волнах. И победители необычного сражения развернулись для возвращения в родной залив Золотой Рог, подбирая на ходу тех скифов, которые ещё были живы и держались на поверхности.

Своё победное возвращение патрикий Феофил помнил смутно: после напряжения и страхов перед боем он воспринимал и поздравления, и ликующие толпы народа на обычно тихой военной пристани, как-то отстранённо, словно чужим сторонним взором.

Выловленных из воды варваров приняли воины Константинопольской тагмы.

Град Константина торжествовал победу над северными скифами. На улицах шло ликование, восхваление божественного императора, его соправителей и военачальников. В церквях служили благодарственные службы. Воодушевлённые ромеи по отдельности и группами приходили на пристань, чтобы поглазеть на этих самых грозных и диких северных варваров, ныне поверженных божественной волей Христа-Вседержителя, мудростью императора и беспримерным мужеством патрикия Феофила!

А вскоре и весь Константинополь смог приобщиться к зрелищу посрамлённого врага: эпарх Пётр устроил показательное шествие выловленных из вод и спасшихся на берегу полуобожжённых, грязных и страшных, как исчадья Аида, россов. Шествие началось от северных ворот гавани и продолжилось по главной улице Меса, почти через весь город к месту казни. Обычно ромеи кричали, плевались, кидали в пленников подобранные камни и палки, мальчишки бежали следом, корчили рожи и улюлюкали. Зрелище привычное для страны, которая сотни лет воевала то с внешними врагами, то подавляла восстания внутри. Сколько уже их прошло по каменным плитам Месы, – готов, гуннов, скифов, агарян, мисян, тюрок и прочих народов. Теперь опять через форум Феодосия, мимо триумфальной арки, терм, административных зданий брела вереница оборванных и мокрых воинов-россов со следами страшных ожогов. Одни шли, угрюмо озираясь, другие едва могли передвигаться, и сотоварищи вели их под руки. Но никто из них, похоже, не искал сострадания, и не ждал пощады от пленивших их ромеев. Некая исходящая от этого шествия непонятная сила постепенно начала действовать на толпу, мало кто осмеливался бросать в пленных камни, а неугомонные мальчишки как-то присмирели от чувства скрытой опасности, исходящей от этих непонятных северных скифов. Так холодеет внутри от страха, когда на повозке везут льва или тигра и даже, несмотря на прочную клетку, кажется, что она может не выдержать, и хищник вырвется на свободу. Видимо, это чуяли и вооружённые воины Константинопольской тагмы, которых было вдвое больше, чем обычно, и они всё время настороженно поглядывали на бредущих между двух линий охраны пленных варваров.

Вот мрачная колонна дошла до форума Амастриана, где раньше торговали зерном и лошадьми, а потом стали проводить публичные казни. Здесь находились статуи языческих богов, среди которых Зевс, Гелиос и спящий Геракл. Помимо этого можно было видеть искусные изображения птиц, черепах и селезней. Сама площадь была обнесена мраморной оградой с небольшими колоннами, которые венчали полумесяцы. Языческие статуи, странные изображения и частые казни породили среди константинопольцев поверье, что на Амастриане обитает нечистая сила, и люди обходили это место стороной.

На площади также стояло необычное сооружение: купол на колоннах, увенчанный пирамидой. Внутри находились серебряные бруски, служащие эталоном для измерения модия – наибольшей меры объёма сыпучих тел. На фасаде были хорошо видны две бронзовые руки, насаженные на копья, что служило