Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

что у него на уме. Такой может зарезать и убежать. И ленивым стал вьюноша, зазнался. А выпороть неможно, взбунтуется, бо самолюбив. Переметнется к Шереметьеву…

Князь вылез из бочки, ополоснулся прохладной водой из березовой шайки, завернулся в простынь…

– Вылазь, Охрим. Не будем браниться. И не рвись в Запорожье. Ляхи зажарят тебя в медном быке, как Наливайку. Кстати, твой Тарас Трясила сейчас в гостях у донского атамана Наума Васильева. Добывает сбрую, порох и пищали. Там же известный тебе Остап Сорока. Москва обо всем ведает. Даже о том, что у вас в утайной казне двенадцать бочат золота, двадцать – серебра. И кувшин с камнями-самоцветами. Хо-хо-хо!

– Мне сие неведомо, князь.

– То, что ведает толмач, знает токмо бог!

– Я не был в почете на Яике.

– Оставайся у меня. Живи в библиотеке, изучай манускрипты. Я достал прелюбопытные папирусы. Сенька не может пока прочитать их. Я купил у одного монаха редчайший свод летописей и песен Бояна, гомериаду о киевском князе. Могу показать тебе каменную икону раннего христианства.

– Меня икона не интересует. У меня вызывает отвращение все, что связано с религией.

– Я тоже не очень верю в бога, Охрим. Ты знаешь об этом. Но есть исторические ценности, реликвии. Их можно выгодно перепродать. Я взял икону у менялы за два серебряных ефимка. Авраамий Палицын предлагает мне за нее пятьсот золотых. Князь Черкасский дает восемьсот золотых. Это же состояние! Можно купить деревеньку.

– Разве могут оцениваться души в рублях, князь?

– За кабального холопа много никто не даст. Умельцы стоят дороже. Князь Долгорукий содрал с меня за повара триста дукатов. Если бы ты, Охрим, был кабальным холопом, я бы не продал тебя меньше чем за три тысячи золотых. Пожалуй, и за эту цену бы не уступил. Токмо при нужде.

– Ты меня утешил, князь! Турки когда-то продали меня на галеру за сорок динаров. А ты вот оценил в три тысячи золотых…

– Не придирайся, Охрим. Не язви. Ты знаешь языки древние, потому стоишь дороже.

– Цены зудливы на редкость, князь. У нашего Ермошки есть черный камушек с белой прожилкой-крестиком. Такой уродила природа, обкатало море. Отрок и не подозревает, что можно продать сей камушек за бешеные деньги. Сам по себе камушек ничего не стоит вообще. Но он был десять-двенадцать веков тому назад крестиком-иконкой у какого-то христианина. Камушек держался золотым обручем на шее. Скорее всего, на женской шее.

– Какой породы камень?

– Дешевой, незнатной.

– Почему полагаешь, что крестик-иконка раннего христианства?

– Камушек не был в руках ювелира. На нем нет сквозного отверстия. Два небольших углубления, попытки продырявить камень. В эти углубления входили концы обруча – гривны. Витье золота древнее, греческое. Я видел эту иконку на шее Касьяна Людоеда, когда он вернулся из набега, лет семь назад. Крепление было слабое. Токмо знатная женщина могла носить такую иконку. У крестьянки она бы быстро потерялась. Не мог продержаться долго камушек и на бычьей шее казака. Касьян уронил его, а обруч пропил в шинке. А Ермошка нашел, балуется им…

– Почему же Касьян Людоед не отберет у отрока камушек?

– Касьян прошлой осенью погиб в море.

– Без обруча трудно доказать ценность камушка, Охрим.

– Обруч я видел недавно на шее Фариды. Нашей шинкарки.

– Купи у нее сей ошейник для меня.

– Неможно. Я на Яик больше не возвернусь. Но здесь появился вчера муж Фариды. Попроси его, сторгуйся.

– Кто он?

– Соломон.

– Запорожский?

– Он самый, князь.

– Я его хорошо знаю, Охрим. Он помогал нам и полякам. С ним потребно держать ухо востро.

– Голицыны были тогда в Варшаве, князь. На коленях. В плену.

– В полоне, но не на коленях.

– А Ляпунова убивали Меркульев и Хорунжий, князь. И письмо ухитрительное они измыслили, дабы взбунтовать казаков.

Авраамий Палицын задвигал кадыком, высунулся из чана:

– Ты в заблуде, мой друг Охрим. Я полагаю, что ухитрительства в убийстве Прокопия Ляпунова и не было вовсе. Не было поддельных писем. 30 июня 1611 года мы утвердили «Приговор», по которому управление Русью поручалось токмо дворянам. Казаков мы пытались оттеснить руками Ляпунова. За сие его и растерзали зверско казачишки.

Охрим шутейно затолкнул своего друга Авраамия обратно, в бочку, и снова повернулся к Ивану Васильевичу Голицыну:

– Ляпунов ненавидел казаков. Вы должны его почитать, князь.

– Предводитель ополчения ратовал за порядок, а тайком снаряжал шайки для разора и наших поместий. Он злобствовал и против Голицыных. Впрочем, все это было так давно. Для меня более значителен в сей миг витой из красного золота обруч на шее вашей шинкарки… Будь добр, Охрим, проглаголь, как выглядит Ермошкин камень?

– Камушек величиной с сердце молодого петуха. И по очертаниям на него похож оный. Одна сторона больше, выпуклее. Черный конусный щит рыцаря с белым крестом. На обратной стороне крестик не имеет правильности…

– Какова его стоимость на торге редкостей, Охрим?

– В сто раз больше, чем у вашего синего адаманта, князь.

– И Ермошка сие не ведает?

– Нет.

– Отчего же не просветил отрока?

– Не хотел поддерживать глупую веру в Исусика. И я токмо что изрек: презираю все, что связано с религией!

– Я полагаю, Охрим, так, Иисус был, бедствовал. Должно, ему с детства внушили, будто он сын божий. Мне его жаль. И вреда в религии я не вижу. Время показало, что пророков, даже захудалых, выгодно привечать…

– Кому выгодно?

– Нам, власть имущим.

– Ты мудр, князь. Ты хитер. И тебя наказует судьба. У власти были, есть и пребудут глупцы. А глупец ненавидит пророка! Пророк как бы затмевает глупца, имущего трон. Он ранит мир истиной. Может быть, Христос человек был!

– А сегодня в подлом народе есть вещуны, Охрим?

– В темном народе бывают провидцы, князь.

– Поведай хотя бы об одном.

– У нас на Яике живет знахарка Евдокия. Она видит через время и каменные стены.

– Она исцеляет больных и калек?

– Да.

– У меня болят суставы, Охрим.

– И я суставами измучился! – пожаловался келарь Палицын.

– Ешьте мясо ежа весной. Смазывайте суставы салом лисицы. Питайтесь брусникой, жуйте сырую печень волка. Я привез золотой цветок – одолень. Сделаю настойку и мазь. Аки рукой снимет!

…Сенька улыбнулся в предбаннике. Значит, их водой не разольешь. Будут говорить о болезнях три недели, читать манускрипты, летописи, папирусы. Все ясно. Непостижимо токмо, как могут быть друзьями безбожник Охрим и келарь Авраамий Палицын. Эту загадку Сенька никак не мог разгадать. А по стене ползла мокрица и таракан. По всей Руси ползут мокрицы и тараканы. Раньше были звери, одичание. Теперь спокойствие, глупость, тараканы и мокрицы. И на всю Москву одно слово потрясающее: диалектически! Кто же из русских первым употребил сие слово? Ах, да… это было так давно: князь Курбский в письме к Ивану Грозному. Волшебное изречение! Вчера я шепнул Маньке Милославской: «Я тебя люблю диалектически!» И Манька растаяла… диалектически, диалектически, диалектически!» Но дабы к ней проникнуть, надобно обрядиться в девичье платье.

За оконцем предбанника буйствовал последний буран. Дверь скрипнула, приотворилась.

– Будь здрав, Сенька! – просунулся Ермошка. – Можнучи войти?

За ним стоял Бориска,