Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

сын кузнеца, художник. В бобровых шапках, меховых сапогах, с пистолями и саблями, они выглядели боярскими детьми. Веселые, запорошенные снегом, с румянцем на щеках.

– Диалектически пройти возможно, но князь не пущать тебя во двор повелел.

– За какие грехи не пущать, Сенька?

– Потому, как ты остриг Фильку.

– Передай князю, что отрастет заново шерсть у евоного вонючего кобеля. Я же собаку не опалил на вертеле, как барана. Я ж его милостиво остриг.

– Ладно, Ермошка. Покажи камушек свой!

– Ты что, Сенька? Белены объелся? Какой камушек?

– Твой камушек черный, с крестиком.

– С белым крестиком?

– С белым.

– Так я его вчерась продал, Сеня, – врал Ермошка, потихоньку ощупывая свое сокровище.

– Кому? Где?

– Монаху на торге. Возля Пожарища.

– За сколь продал?

– За семь золотых.

– Ну и блаженный ты, Ермошка!

– Пошто?

– Я бы тебе дал за него тридцать цесарских ефимков.

– Ого! Я отберу камушек у монаха, принесу тебе…

– Отбери! Я дам за него сорок солнышек!

– Сорок золотых? Монах меня надул! Я убью его и заберу камень.

– Я отвалю тебе семьдесят, токмо принеси! Умоляю, Ермоха!

– Не чешись, принесу. А может, ты у меня иконку купишь?

– Какую?

– Золотую.

– Покажь.

– Гляди: богоматерь! С ребенком, как полагается.

– Это же ведьма, Ермошка!

– У тя солнца в бане нетути, потому на иконке баба-яга.

– Такую уродину я не приму, – отказался Сенька.

– Купи, она с тайной!

– С какой?

– Иконка из двух пластин, с тайником для смертельного яду.

– Там яд?

– А как ты думал? Сыпь в бокал князю. И он околеет.

– Открой тайник.

– Я не умею. Но Бориска могет.

– Отмыкай! – приказал Сенька.

– Дай иглу и шило, – согласился Бориска. – Мы не открывали, не глядели. Мабуть, там и нет яду. Нам было недосуг. От Астрахани мерзли месяц.

– Есть игла и шило, отворяй!

Ермошка и Сенька сели на лавку рядом. Глядели с любопытством. За дверью в бане базарили Охрим и князь Голицын. Опьянели от радости старики.

– Иглой колем в глаз Исусику, шилом тычем в око богородице, – пояснил Бориска. – Там замки пружин…

Иконка раскрылась с легким щелчком. Пламя свечи; затрепетало, на пол упал свернутый вчетверо листок бумаги. Сенька подхватил его, разгладил и начал читать вслух:

«Государю всея Руси Михаилу Федоровичу биваху челом писарь казацкого Яика Матвей Москвин. Извещаху о верности рода царских дозорщиков в третьем поколении. А послы с Меркульевым уходяху в Московию без умыслов о злодеяниях. Но утайную казну оныя под Магнит-горой укрываху. И дозорщика сыскного приказу божьего раба Платона Грибова жестокой смерти предаваху. Казаки мнози доднесь живущи в скверне, крыяхуся от суда государева…»

– Неужели Матвей – предатель? – вскочил, побледнев, Бориска.

– Что же теперича делать? – растерянно снял шапку Ермошка.

– Где ты взял иконку? – прищурился Сенька.

– Украл у отца Лаврентия.

– Не укради! – озоровал Сенька.

– Хорошо, что украл! – не согласился с философским замечанием Бориска.

– Сюда идет шинкарь Соломон, – глянул в оконце предбанника Сенька.

– Бежим к Меркульеву! – распорядился Ермошка, хватая за руку Бориску.

Цветь тридцать шестая

Государь, царь и великий князь всея великия и малыя и белыя Руси Михаил Федорович Романов был доволен послами казачьего Яика. Казаки подарили ему землю огромную, на две тысячи поприщ с гаком, по реке – от Хвалынского моря до Камня. И дитятя неразумный увидел бы по рисунку, что на земле этой можно поместить четыре Польши, шведов и немцев с потрохами, а на остатке поселить голландцев. Бояре думные сомневались, гундосили:

– Обман таится у казачишек за поклоном земле русской. Нет у них выгоды соединяться с нами. Заманят наше войско на Яик и побьют.

Царь оглаживал мерцающие самоцветами и золотом бармы, смотрел на изогнутые носки сафьяновых сапог, поеживался от сырой прохлады каменных палат. Боярам он отвечал спокойно, смиренным голосом, но с твердостью духа, как учил отец – патриарх Филарет:

– На все воля божья. А посылать войско на Яик мы и не замышляем.

– Повременить бы, государь, – сопел боярин Морозов. – Выведать бы поползновения атаманов, паки темен их умысел. А любови к земле русской ни у кого нету, никогда не было и не будет.

– Не было и не будет! – поддакнул князь Голицын.

– Токмо у летописцев она, – обрадовался Морозов поддержке.

– Где мы боярствуем, там и любовь, – примкнул Воротынский.

…Дьяк сыскного приказа Артамонов опять напомнил:

– В доносе казацкой женки Зоиды Грибовой весть об утайной казне.

– Если такая казна существует, она принадлежит казацкому войску. Мы и не заримся пока на казну, бояре! – произнес государь твердо.

«Пока не заритесь! А завтра будете зариться!» – раздраженно подумал Артамонов.

Царь даже не глянул на дьяка, хотя обращался к нему:

– Ты бы помолчал, Артамонов. Где твои хваленые дозорщики на Яике? Они не известили нас о посольстве. Они у тебя молчат. Их не существует. А ефимки ты требуешь…

«Какие огромные у царя руки! Как у дровосека! – щурился Голицын. – Коим образом он перстни напяливает? И плечи широкие – мужицкие».

Милославский вообще не мог вникнуть в беседу царя с боярами. Мыслил о своем позоре. Ночью в светлице его дочери Маняши застали доброго молодца. Он выбил рамы, выпрыгнул в окно и убежал. А заходил соблазнитель в хоромы открыто, переодевшись девкой… Маняшу побили и заперли в темный чулан. Но она не выдает совратителя.

Бояр пригласили к царю, дабы обсудить выезд на охоту. А они говорили о заседании вчерашней думы. Сильны русичи задним умом. Князь Долгорукий и Шереметьев высказали предположение, что на Яик идут большой войной кызылбаши или хайсаки. А может, и султан замыслил поживиться. Скорее всего, даже именно турки! Дабы взять Россию в клещи! На рисунке сие выглядело убедительно. Но по земле пройти эти расстояния было невозможно! Посему царь говорил уверенно:

– Казаки не просят помощи. И, наоборот, бояре: Меркульев обязуется заслонять нас от хайсацкой орды. Почуяв за спиной саблю, поутихнет и мятежная Башкирия. Казаки могут смять неистовых за один бросок. А если на Яик пойдет султан, он там увязнет смертельно, обескровеет! Яик для нас – это дар божий!

– Но крепости казацкие потребно поднять по реке вверх, до Магнит-горы, – вмешался Долгорукий.

– Не сразу Москва строилась… Боярин Морозов потно багровел:

– Помыслим, якобы все так изукрасно, государь. Но как можно позволить казачишкам подлым жить без податей на земле вельми богатейной? Какой-то оброк, хоть маленький, должон быть. Опосля увеличим…

– Казачество надобно бы вывести на Руси огнем и мечом, с корнем! Дабы не осталось и воспоминаний! – колыхнул жирным животом Голицын.

– Кабы росли во рту грибы… Так баяли еще древние римляне, греки и кукареки! – воздел государь руки к потолку, передразнивая князя.

Бояре засмеялись. Скука развеялась мгновенно. Все рады были понасмешничать над гордецом Голицыным. Да и болтовня была пустой. С казаков не возьмешь налога, подать. Действительно – кукареки!

Царь скомкал свою курчавую бородку в кулаке:

– Быть тому, как порешили вчера на думе, бояре. Заготовьте грамоту о пытках и казни табакуров и указ о строительстве крепости в устье Яика. Повелеваю ставить укрепление купцу Гурьеву. Розмысла наймет пущай за свои деньги. Полковнику Соломину к лету отбыть на кораблях в Яицкий городок.

– Пошлем два полка, государь? – спросил Долгорукий.

– Один полк стрельцов, князь, – вздохнул царь. –