Даурия - Константин Федорович Седых

– Ну, тогда поторапливайся. Примечаю я, что без грозы сегодня не обойдется. Вишь, как парит, – сказал Каргин.

На перекрестке Платон свернул налево.

– Прощевай пока, – приподнял он соломенную шляпу, – мне сюда.

– Подожди, подожди. Мне тебя спросить надо…

– О чем это? – обернулся к нему Платон, и самодовольная улыбка сразу слетела у него с лица.

– Что это у тебя в воскресенье за потасовка с кадровцами была?

– Да полезли они на меня по пьяной лавочке… Вот и поучил я их маленько.

– Маленько, говоришь? А у Палашки дверь вместе с косяками вывернул?

Смущенный Платон, то и дело моргая глазами, принялся оправдываться.

– А что же мне было делать, ежели они уцепились за дверь и уходить не желают?

– Сколько их было?

– Да, кажись, четверо. Путем я не разглядел: темно было. Я их сперва пробовал уговорить, да где там, подвыпили ребята и давай задираться. Обхватил я их всех руками, да и потянул – не особо чтобы здорово, а колоды-то возьми и вылети… Ребятки потом бить меня кинулись. Пришлось мне их через плетень покидать…

– А как же у Палашки ты оказался?

– Да ведь она мне кума. Зашел к ней, да и засиделся ради праздника, – врал Платон, боясь взглянуть на Каргина.

А Каргин не унимался. Он знал, что к Палашке Платон похаживает неспроста, поэтому продолжал его допрашивать:

– Что-то ты шибко часто к ней похаживаешь, да все ночью норовишь…

– Враки… Не хочу я их слушать, тороплюсь! – крикнул Платон и принялся нахлестывать коня.

Каргин с ухмылкой поглядел ему вслед и поехал дальше. Но не успел он отъехать и тридцати шагов, как Платон окликнул его:

– Эй, погоди!..

Каргин осадил коня, обернулся.

– Ты ничего не видишь?

Платон показывал рукояткой бича на перевал, по которому вилась дорога к Орловской. На перевале густо взвихрилась пыль, медленно растекаясь по широкой его седловине. Через минуту на жгуче блестевшей дороге появился черный ком и стремительно покатился вниз. Скоро можно было различить лихую, с рвущимися в стороны пристяжными тройку, которую гнала по опасной крутизне какая-то забубенная сорвиголова. Что-то смутно краснело над тройкой. Лентами ли обвитая дуга, алая ли ямщикова рубаха, или гарусный шарф его милой любушки? Как ни вглядывался Каргин, заслоняясь от солнца руками, но разглядеть не мог.

– А ведь, кажись, откосились, паря, – донесся до него неузнаваемо изменившийся голос Платона.

Гулко копытила, буйно рвалась оголтелая тройка. Вот она скрылась в ложбине, мелькнула за кустиками и вынеслась на каменистый пригорок. Бешеная скороговорка колокольцев донеслась оттуда. На одно мгновение, на один непередаваемо короткий миг поредела над нею ржавая пыль, и тогда увидел Каргин красный флажок.

– Война! – крикнул он Платону и круто повернул коня.

Яростно настегивая его бичом и вожжами, поскакал к поселку, надеясь перерезать тройке дорогу, но не успел. В каких-нибудь двадцати шагах от него пролетели ее вороные, роняя на дорогу горячие хлопья пены. Звонко били подковы дорожный камень, высекая искры; крутились, сливаясь, колесные спицы; подпрыгивая, грохотал тарантас. Сквозь клубы пыли разглядел Каргин в тарантасе станичного казначея Таскина, прокричал ему хриплым от напряжения голосом:

– С кем?

Таскин, обернувшись, махнул ему рукой и что-то крикнул в ответ. Но сквозь гул карьера и трезвон колокольцев донесся похожий на стон обрывок:

– …ан-ни-е-ей!..

«С кем же? – мучительно размышлял Каргин, мчась вслед за тройкой. – Если с Японией или с Китаем, так нынче же в бой… Вот тебе и покос, вот тебе и праздничек!»

* * *

…Над знойной улицей лениво растекалась поднятая тройкой пыль. На дороге билась попавшая под тарантас белая курица, вокруг которой бегали с печальным писком желтые цыплята. Над курицей причитала растрепанная Аграфена Козулина. Завидев Каргина, она бросилась к нему, принялась жаловаться.

– Не до этого теперь, дура баба! – заорал на нее Каргин. – Тут война объявлена, а ты над курицей воешь. Пошла с дороги!

– Война? О господи! – испуганно всплеснула Аграфена руками.

Не успел Каргин доехать до дома, как повстречались ему Беломестных и хорунжий Кобылкин, скакавшие в лагерь. Лица их были взволнованны, движения порывисты. Круто осадив коня, Беломестных сказал:

– Война, Елисей Петрович! Мы немедленно выступаем. Приготовьте семьдесят одноконных подвод…

Он резанул коня нагайкой по гладкому, лоснящемуся крупу, и, высекая искры из дорожных камней, понес его конь по жаркой улице. Каргин успел спросил Кобылкина:

– С кем?

– С Германией! – ответил тот и, подхватив чуть не слетевшую с головы фуражку, помчался следом за Беломестных.

Не распрягая, бросил Каргин в ограде коня и кинулся к сборной избе, где дожидался его растерянный Егор Большак. Перекинувшись двумя словами, побежали они собирать десятников, чтобы оповестить народ на покосах. Скоро четыре конных десятника с красными флажками в руках, не жалея коней, понеслись в луга. Завидев их, бросали мунгаловцы кошенину, недометанные зароды и, вскочив на коней, неслись со всех сторон к поселку…

Улыбиных весть о войне застала на дальнем покосе. Все утро косили они густой и сочный пырей, косить который было легко и приятно. Солнце уже стояло прямо над головой, когда вернулись они на табор к островерхому зеленому балагану, стоявшему в кустах над студеной таежной речушкой. Повязанная белым платком, Авдотья тотчас же принялась варить обед. Северьян уселся отбивать литовки. Откинув с лица волосяной накомарник, сидел он в тени у телеги и весело постукивал молотком. Неподалеку от него умывались прямо из речки Роман и Ганька, а рядом с ними кувыркался в траве беззаботный мокрый Лазутка. Изредка Северьян бросал довольные взгляды на жену и сыновей и радовался, что есть у него такая семья, с которой можно жить и работать не хуже других.

Скачущего по дороге всадника с красным флажком увидела раньше всех Авдотья.

– Северьян! Ребятишки! – с болью и отчаянием закричала она. – Глядите, глядите!.. Беда ведь какая-то.

Северьян вскочил на ноги и, глянув на всадника, выронил из рук молоток. Подбежавший к нему Роман увидел, как он сразу переменился в лице.

– Ну вот и отработались, Роман, – сказал он. – Запрягайте коней, ведь это война.

Пока Роман и Ганька запрягали лошадей, отец с матерью торопливо укладывали на телегу литовки, постель и одежду. Недоварившийся суп пришлось вылить на землю, и за него, давясь и чавкая, принялся Лазутка. Отец пнул его в сердцах, огляделся с тоской по сторонам и приказал:

– Садитесь… Кучери давай, Роман…

Только выехали на дорогу, как их нагнали спешившие в поселок верхами Семен Забережный, Матвей и Данилка Мирсановы.

– С