Стены Иерихона. Лабиринт - Тадеуш Бреза

— Он добродушно попробовал растормошить Ельского. — Вы тоже принадлежите к запуганным? Это все газеты. Да еще, — он повеселел, — близость к молодежи. И разговоры. У меня такого чувства нет. А знаете, почему? Просто я не вязну в проблемах.

Он втянул голову в плечи. Как бы уместил ее на пьедестале из подбородков и продолжал басить.

— Мир идей? Да, разумеется! Но всех сразу. Одна загадка возбуждает мысль. Десять сразу ее угнетают. Точно так же, если к одной вещи отнестись серьезно, это бодрит. Если же так относиться ко всему — можно пасть духом.

И отважился на следующий парадокс:

— Подходить к каждому вопросу всерьез — наихудшая форма легкомыслия.

Ельский облегченно вздыхал, когда Яшча переходил к замечаниям общего характера. Может, заговорить с ним об этой Брамуре, задумался он. Тем временем министр, словно на собственном примере хотел подтвердить, что всякая схватка с духом, если только не бьешься против нескольких проблем сразу, отрезвляет, бодрым и жизнерадостным тоном повторял:

— Все будет хорошо. И вот увидите, еще как. Полгода терпения, самое большее — год. Силы вне нас, с которыми мы идем вместе, образумятся. Силы внутри нас, пока еще ссорящиеся, отыщут в конце концов какой-нибудь общий план. Все это вырисовывается уже достаточно определенно.

И устремил взгляд вдаль. План планом, но главное, он засмотрелся на Завишу, появившуюся в дверях. Не удержался.

— О, вот это женщина! — воскликнул он. У него было особое чутье на человеческое обаяние. Ему казалось, что если он только что это заметил, то, значит, самым первым вообще. И от усердия, к которому примешивалась самонадеянность, он готов был на все, чтобы показать, как он верит в свое открытие. — Пожалуйте! — приглашал он ее. — Пожалуйте!

Завиша устала, но ведь это был министр. На приемах она подходила к таким людям, словно паломник к местам страстей господних. И делала это не из расчета, а из мучившей ее, но ею не осознававшейся жажды найти опору. Строго говоря, ни один мужчина не нравился ей тем, что давал ей такую опору. Любовь ее пробуждали, скорее, те, кто сам в ней нуждался. Она, однако, могла прожить без нее. Но не без помощи.

— Прошу вас! — Яшча произнес это весьма дерзко, развалился в кресле; чем больше нравилась ему женщина, тем больше он хамел. — Сейчас как раз происходит диспут человека зрелого с этим вот молодым человеком.

Не поднимаясь с места, он придвинул стоявшее за его спиной кресло.

— Рядом со мной, непременно! — повелительным тоном пригласил он. Ельский вернулся на свое место. — Приглядитесь-ка к нему. Это человек с будущим. Но вот о современности не имеет ни малейшего понятия. Зато я знаю о ней все.

Он взял Ельского за руку, чтобы — ради симметрии — взять за руку и Завишу.

— Знаю, что принадлежит она нам. Нет в мире силы, могущей навредить нам. Предсказывают бурю. Это такой способ. Их издавна существует два: либо пугать, либо уверять! В сейме, выходя на трибуну, я прибегаю то к одному, то к другому. А здесь государственную тайну я выдам без всяких выкрутас: мы и вправду сильны.

В тоне его чувствовалась самонадеянность. Казалось, он говорит не от своего имени.

— Поверить в силы своей страны — единственный путь к согласию. Групповщина не всегда означает борьбу за власть, она — судороги страха. Когда состояние безнадежно, зовут все новых и новых докторов. А с прыщами справится любой фельдшер. Нашему государству досаждают только прыщи. Понять это, и в прах разлетится неверие в страну и самая распространенная у нас его форма — неверие в премьера. Тем, который у нас есть, наши проблемы и удовлетворятся. Они ему по силам.

Он помолчал немного, чтобы потом не говорили, будто он никому не дал слова сказать, и продолжал рассуждать:

— Политика у нас смешивается с новейшей историей, ибо обе они не расстаются с прошлым. До сих пор решающую роль в карьере наших государственных деятелей играла память, и только потом — умение предвидеть. А тем временем лишь утрата памяти позволяет нам добиваться согласия. Я первый министр, который не разбирается в недавнем прошлом. Прихожу на заседание кабинета и допускаю чудовищные промашки. И что же! Мне завидуют. Один за другим стараются позабыть, что было раньше.

Завиша подошла к этой проблеме более конкретно, но совершенно серьезно:

— Исходя из самых лучших побуждений, санация может перестать помнить только о том, что чинила несправедливость, но позабыть о несправедливостях — не в ее силах.

Ельский прошептал:

— Легче всего забываются оплаченные счета, так, может, оплатить их?

По ведомству Яшчи это означало пересмотреть некоторые политические процессы. Он содрогнулся.

— Нет несправедливостей, — закричал он, — есть только удары, нанесенные в борьбе!

Завиша вернулась к своей мысли:

— Но вы сами говорите, что теперь конец.

Его программа менее всего отвечала идее исправления. Людей еще можно ублаготворить орденом или должностью, а сам принцип — чем? Кто был прав? Признаться, что не был! Тяжелое дело — отбрехиваться. Даже частному лицу, а что уж тут говорить о государстве. Кстати, более всего этому, как считал Яшча, мешало то, что в то время, как будут бить себя в грудь, правительство ослабит хватку. И позволит в конце концов кое-что отобрать у себя, причем уже не какую-то там мелочь, к чему оно готово, а гораздо больше.

Ельский сказал:

— Этого не так много. Вы, господин министр, знаете памятные записки, которые оппозиция подавала в разное время. Я весьма тщательно подсчитал цену извинений. Самое большее — пять процентов от того, чем сейчас владеет режим.

Но для Яшчи это было слишком много.

— Иными словами, — подсчитал он, — каждый двадцатый из нас должен уйти.

Больше же всего его злило то, что не мог он просто так вот наплевать на все прошлые несправедливости. Он был самым молодым министром, но и он ведь успел запачкаться.

— Странное это чувство у человека, — пустился он размышлять вслух, — чувство справедливости. В конце концов мирятся с властью, которая обижает, но никогда с той, которая оправдывается. Пусть уходит! Это единственный способ для силы сказать «извините». Все остальное очищается с помощью исповеди и покаяния. Власть — только с помощью самоубийства. Наша не может на него решиться. Упорствует в старых грехах. Вот куда заводит гордыня.

И с тоской:

— Верно. Отличная вещь. Рассчитаться и продолжать править.