Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

– Второй-то пистоль у кого?

– У кузнеца, он с ними в посольстве, здесь!

– Кузьма? Такой медведеобразный, с лохматыми бровями?

– Он самый!

– И у него пули медные?

– И у него свинцом лишь оплавлены для скольжения по стволу.

– Где ж ты это все проведал?

– У кузнеца. Разговорился с ним по душам. Похвалил его оружие. Он и растаял. Дай-ка мне нож, Аверя!

– На столе тесак, перед носом.

– Как я его не увидел?

– То, что ты не видишь, я видю.

– Тише! Поскоблим пулю, Аверя. Видишь! Так оно и есть. Тулупова убил Хорунжий. Сия пуля из меди!

– Почему же Хорунжий? Ты сам сказал, что у кузнеца такой же пистоль.

– Такой, Аверя! Но из него кузнец опосля воронения и пробы на бой не стрелял. Сие определить мне было не так уж трудно. А Хорунжий стрелял недавно. И дух синего казацкого пороха остался. Запах пороха из васильков долго держится…

– Забавно!

– Что тебе забавно? Чего расселся, дармоед? Иди и делай, что повелел! И поглядывай: может, встретишь отрока лет пятнадцати с холеными девичьими руками, а на левом мизинце шрам полоской от ранки давнишней…

Цветь тридцать седьмая

За разгром поляков и освобождение Москвы князя Пожарского пожаловали саном боярина, Кузьма Минин получил поместье и стал думным дворянином. Слава имен их росла. И не надо было являться пророком, чтобы предсказать благодарное преклонение перед ними России. Безвестным для народа остался, однако, тот, кто поднял Русь на борьбу своими пламенными воззваниями: келарь Авраамий Палицын.

Если бы заслуги Палицына заключались токмо в его письмах! Меркульев прекрасно знал, что тощий кадыкастый чернец был самой подвижной головой в обороне Троице-Сергиевого монастыря от поляков. И на башнях он появлялся чаще даже, чем князь Григорий Борисович Долгорукий и Алексей Иванович Голохвастов.

– Не келарь, а полководец! – восхищался Хорунжий.

А в битве за Москву Палицын отличился без преувеличения более всех! Первый бой закончился с некоторым преимуществом для Пожарского. Восемь часов сражалось его ополчение с войском гетмана Хоткевича, который перешел Москву-реку у Новодевичьей обители. Горделивые пришельцы отступили к Донскому монастырю. Через два солнца, в 24-й день августа, они снова ринулись в битву, стараясь прорваться в Кремль – к своим осажденным собратьям. Казацкий князь Трубецкой стоял у Лужников. Пожарский у реки. И ухали пушки, и звенели сабли, и лилась кровь с утра до шестого часа. Казаки Трубецкого не выдержали вражеского напора и отошли в свои укрепленные таборы. И втоптали в Москву-реку поляки многие русские полки. Хоткевич ликовал! Пожарский почти разбит!

Авраамий Палицын набросился на Трубецкого:

– Ты что творишь? Гони казаков в бой! Предатель! Литва раздавит наше воинство! Пошто вышел из драки, змей?

– Не шуми, чернец! – огрызался беспомощно князь. – Я не могу заставить казаков пойти в бой. Они не слушают меня! Поговори с ними сам, коль ты силен!

Палицын взобрался на пороховую бочку. Трубецкой чуть было не расхохотался. Согбенный, кадыкастый монах пытается верховодить казаками. Да они и ухом не поведут. Но казаки умолкли. Келарь заговорил визгливо, со слезами на глазах:

– Что стали? Что оплошали? Чего ожидаете? Время пришло показать подвиг! Тщитеся на врагов своих! Станем храбро за православную веру и за все великое государство!

Казаки велеречивости не поняли. Глаза отводили в сторону. Точили сабли, заряжали пистоли и пищали. Трубецкой размышлял по-своему:

– Если победит Хоткевич, переметнусь с казаками к полякам. Если литву начнет одолевать Пожарский, набросимся на пришельцев…

Авраамий Палицын воздевал руки к небу:

– Полки Пожарского гибнут! Из-за нашего нераденья случится окончательное разорение Московскому государству. Какой ответ дадим в день страшного суда?

Не тронуло казаков и упоминание о страшном суде.

Келарь искал лихорадочно необходимые слова и не мог найти.

– Пойдем, казаки? – обратился Хорунжий к своему полку.

Меркульев тогда выступил горячо:

– Гляньте, казаки! Татары юртовские за Русь сражаются с поляками храбрее нас! Сотни дворянских белоручек дерутся, аки диаволы! Мужики черные стали витязями-богатырями! А вы, вои, отхлынули!

Но казаки не поддержали Меркульева. Хотя произошло движение, некоторые сели в седла. Не хватало еще одной маленькой искры. И Авраамий Палицын клятвенно перекрестился, крикнул с дрожью в голосе:

– Всю казну Троице-Сергиевой святыни отдадим вам, казакам, если побьете поляков!

Казаки оживились, загудели. Трубецкой не верил своим глазам. Отряды вскинулись конно и обнажили клинки. Полки Хорунжего и Меркульева первыми полетели на выручь к войску Пожарского. Донцы Трубецкого увидели в этом попытку завладеть обещанной казной и ринулись в бой еще более рьяно. Воспряли и ратники князя Пожарского, объединившись с казаками. На поляков обрушилась буря. Особый ужас на них наводил яростный полк Хорунжего.

– Чей полк? Донской? – спросил Пожарский.

– Нет, там сброд: казаки с Яика, волжане, воры.

– Поболе бы нам таких воров! Кто ведет полк?

– Хорунжий.

– Я одарю его своим княжеским мечом и шеломом!

Кузьма Минин обратился к предводителю ополчения:

– Дай мне, Дмитрий Михайлович, три сотни. Я ударю от Крымского двора. У них там дыра в обороне.

Пожарский вздохнул и отдал последний резерв – отборные дворянские сотни. И орлом налетел на врага с этими сотнями нижегородец Кузьма Минин. Конная рота литовцев стала отступать беспорядочно и смяла пехоту. Из всех ям по врагам палили пищали. Казаки рубили бегущих, устилая землю трупами. Осажденные в Кремле поляки начали в отчаянии бросаться вниз головой с высоких каменных стен. Вопли, ржанье коней и грохот пушек сливались в один невообразимый рев. И остановить разъяренных бойцов было невозможно. Поляки падали на колени, поднимали руки, сдаваясь, а их рубили безжалостно. Гетман Хоткевич увидел погибель своего войска, бросил коши, шатры и побежал в страхе из Москвы. И до самой смерти он после этого вскакивал по ночам и кричал. Гетману снилось, что он стоит на коленях, поднимая руки, а казаки рубят его саблями. Гетман протягивает к небу обрубки рук, но его снова полосуют клинками…

– Грядет возмездье божие! – кричал Авраамий Палицын, подбегая с дубинкой к упавшему на колени поляку.

– Угомонись, святой отец. Мы уже победили! – остановил келаря князь Пожарский. – А сей полудохлый шляхтич пригодится нам для обмена пленными. По снаряду видно, что он из богатой семьи.

Подскакавший Хорунжий махнул саблей, отрубил поляку вздетые руки.

– Для чего ты сие совершил, полковник? – разгневался Пожарский.

– Не будут вдругорядь руки тянуть к земле русской.

– Ты жесток, полковник. За твою храбрость я хотел тебе подарить свой меч и шелом. Я видел твой полк в бою. Но теперь я вижу, что меч в твоих руках опасен. Однако слову своему полностью не изменю. Дарю тебе шелом!

– Если уж кто заслуживает награды за победу над поляками, так это келарь Палицын, – пробасил Кузьма Минин.

– Мне бог воздаст! – ответил келарь, бросая смущенно дубину.

– Вот и скажите, люди добрые, кто же побил поляков? Князь Пожарский или келарь Палицын? – спросил улыбчиво Меркульев у Хорунжего.

Они стояли у Кремля и вспоминали события лет минувших.

– Давно сие было, – холодно и неопределенно ответил Хорунжий.

Он все еще сердился на атамана за утрату в Астрахани есаула Тимофея Смеющева. Хорунжий считал, что надо