Мои друзья - Хишам Матар

– Страх.

– Страх потерять меня. Хочу, чтобы был терпелив, дабы помочь мне пережить неправедное, обрушившееся на дома тех, кого я люблю. Но чтобы и нетерпелив был он…

– Нетерпелив.

– Чтобы, потеряв рассудок, спешил, позабыв и туфли, и шапку, и, вскочив верхом…

– Верхом.

– На коня, мчался галопом в гневных вихрях пыли, если понадобится, всю ночь, чтобы найти предателя, изменить мою судьбу и отомстить за меня.

Только тут я понял, что опять остаюсь единственным, кто не вспомнил знаменитую поэму, которую она цитирует, – ту, со словами которой она сплела свои, ту, знакомую всем вокруг, и все они теперь вполголоса повторяли вместе с ней великие строки. И поскольку я единственный оставался в стороне, единственный не мог присоединиться к хору, я покраснел, и стало казаться, будто я и есть объект речей Малак.

А затем хочу, чтоб вернулся ко мне, чтоб расцвел у моей он груди.

Отведу к ручью небесной чистоты, путь к которому известен лишь мне, и там утолю его жажду.

Хочу, чтобы порой смотрел на меня так, словно не знает, кто я такая.

Но хочу, чтобы всегда узнавал меня, что бы ни случилось, чтобы указал на меня в толпе, когда мы воссоединимся в иной жизни.

Хочу, чтобы он видел меня, когда я сама увидеть себя не в силах.

Комната взорвалась криками. Многие зааплодировали. Мама притянула Малак к себе и расцеловала, слезы струились по ее щекам.

– Великолепно, – сказала она и повторила трижды.

– Но, тетушка, – взмолилась Малак, – прошу, не плачьте.

– Да я не плачу, – махнула мама рукой, и тогда все начали смеяться.

– И ты утверждаешь, что это не идеал? – улыбнулся Валид.

И Малак не смогла скрыть, что польщена.

Постепенно все угомонились, и тогда Валид наклонился ко мне и прямо на ухо проговорил: «Правда же, она потрясающая?»

И только тогда взгляд огромных, полных мудрости глаз Малак упал на меня.

97

От Мустафы по-прежнему не было вестей. Я жадно следил за всеми новостями, которые появлялись в соцсетях, в независимых ливийских подкастах на радиостанциях, которые стремительно возникали в то время. Я отчаянно пытался дозвониться до него, надеясь, что звук его голоса поможет разрешить то болезненно ощущаемое мной несоответствие между человеком, которого я знал, и тем, о котором читал. Ни один из известных мне номеров не отвечал. Я еще раз позвонил его матери, и она пообещала, что передаст ему, что я звонил.

– Это срочно? – уточнила она.

Я колебался, но все же сказал:

– Да.

Через несколько дней я увидел пропущенный звонок с ливийского номера. Перезвонил, и Мустафа сразу ответил.

– Слышал о тебе грандиозные новости, – сказал я.

– Мы наступаем. – Голос усталый и погруженный глубоко внутрь. Я хотел подробностей, но он сказал: – Не могу долго говорить. Эта линия небезопасна. Сказали, это что-то срочное.

Я не знал, что ответить. Я чувствовал себя помехой, и мне было стыдно.

– На днях, – сказал я, – я вспомнил, как ты мне говорил давным-давно, что когда мы стареем и все уже завершено, мы должны говорить только об идеях, еде и снах. – И когда он не ответил, я продолжил: – Три твои любимые темы, помнишь?

– Я такое сказал?

– Да, – с жаром повторил я.

Я увидел, как небольшое пространство между нами раскрывается, становится солнечным и теплым, и это вселяло надежду и одновременно опечалило, потому что я понимал, сколько усилий потребуется, чтобы расширить его, вновь сделать гостеприимным.

– Не помню, чтоб говорил такое, – хмыкнул он. – В любом случае я не стар и уж точно ничего еще не завершено.

На этот раз молчание было раздраженным.

– Я просто хотел знать, могу ли я что-нибудь сделать, хоть что-то?

– Что ж, как я уже сказал, телефонные разговоры небезопасны. Небезопасны и ненадежны. Нам нужны спутниковые телефоны. Как можно больше. Позвони на этот номер, когда будешь готов. – И, не прощаясь, он отключился.

Несколько дней я добывал спутниковые телефоны. Купил пару за три тысячи фунтов. Это были практически все мои сбережения. Я прикинул, не подать ли заявление на кредит и купить еще, но передумал. Позвонил Мустафе, и сердце мое колотилось где-то в горле. Но ответил другой человек, кто-то немногословный, холодный и официальный, и сказал, что Мустафа не может разговаривать.

– Передайте ему, что я готов.

Человек еще раз уточнил мое имя, а потом велел ждать. Я слышал, как он передавал сообщение, а потом голос Мустафы, бросивший: «Скажи ему, что мы кого-нибудь пришлем».

Примерно через неделю мне позвонили на работу. Позже я перезвонил, ответил мужчина с акцентом уроженца Триполи. Спросил, как я поживаю, как моя семья. Я удивился, учитывая неспешный темп беседы, когда узнал, что он ждет в кафе в двух шагах от станции метро «Шепердс-Буш».

– Мустафа сказал, вы живете неподалеку.

– Да, но сейчас я на работе.

– Не страшно, – ответил мужчина.

– Боюсь, я не могу сейчас уйти.

– Не страшно.

– И не смогу как минимум еще часа три.

Он помолчал, но затем повторил:

– Не страшно.

Домой я добрался, когда уже стемнело. Схватил телефоны и помчался в кафе. Внутри было битком, но едва я появился на пороге, как он вскинул руку, и до сих пор я не понимаю, как он меня узнал. Я подсел к нему за стол. Он нервничал, беспрерывно дергал ногой. Я вручил пакет, он положил его на стол.

– Как вы их передадите? – поинтересовался я.

– У нас много возможностей, – ответил он. – Нам помогает много добрых людей. – И широко улыбнулся. – Прошу меня простить, но мне пора идти.

Мы вышли вместе, и я смотрел ему вслед, пока он спешил к метро с пакетом под мышкой, как будто это книги, которые нужно вернуть в библиотеку.

98

В одном из писем Хосам писал: Мама так никогда до конца и не простила мне отъезд. Я часто ловлю ее взгляд, она наблюдает за моими реакциями. Ее служанка больше знает о ней, чем я когда-либо смогу узнать. Эта несчастная женщина была изнасилована, отвергнута своей семьей и нашла убежище здесь, у моей матери. Скорбь мира запечатлена на ее лице. Кажется, что люди не замечают, но на самом деле все видно. И я знаю, что ум матери остер, как клинок.