Мордовцев Д. Исторические романы. Компиляция. Книги 1-16 - Даниил Лукич Мордовцев

девочкой на руках или в изящной колясочке. Лето обещало быть удивительно прекрасным и, несмотря на несколько абсолютный авторитет принцессы-свекрови относительно кормилицы и ребенка, авторитет, выводивший из терпения молодую мать, гармония и мир царствовали в замке Bel-Oeil. Но не надолго…

Вдруг в середине этого лета во Франции вспыхнуло серьезное восстание, а затем зажигательные прокламации брюссельского адвоката фон-дер Ноота вызвали революцию и в самом Брюсселе, и семейство принцев де Линь вынуждено было спешить в Вену, где готовился к войне принц Шарль, будучи вызван в столицу Австрии фельдмаршалом Ласси…

Семья де Линь прибыла в Вену в конце лета. Елена, вскоре после замужества, пробыла в столице Австрии некоторое время, но Вена не оставила в ней приятных воспоминаний. Нравы и обычаи венские слишком не похожи были на таковые же парижские, чтобы нравились польке-парижанке, и она предпочла бы провести зиму в своем отеле в Париже, но не смела просить о том мужа, которого служба удерживала в Вене.

В первый раз Елена присутствовала на торжествах Нового года в Вене. Большая часть венгерских магнатов явилась ко двору в этот день в их оригинальных элегантных костюмах, блиставших драгоценными украшениями. Лошадь у князя Эстергази покрыта была богатейшею попоною, с чепраком, усыпанным бриллиантами. Одежда самого князя своим удивительным богатством соответствовала убранству его коня.

– Я не могу на него смотреть, он ослепляет меня, – сказала Елена сидевшей с нею рядом дочери принца де Линя, которую он называл своим «шедевром».

– И не смотрите, – засмеялся «шедевр», – он соперничает со своей лошадью, но напрасно: лошадь красивее его.

– И, вероятно, умнее, – шепнула Елена, – можно ли нарядиться таким дураком?

Иосиф II, такой простой в частной жизни, теперь, чтоб придать себе величия, тоже играл дурака. Он был в мундире, блиставшем драгоценными камнями, словно риза Ченстоховской Богоматери. Золото и бриллианты на шнурах доломана, золото и бриллианты на шляпе стоимостью 180 тысяч ливров, везде золото, золото и золото, тогда как миллионы подданных голодали. Даже придворные служители и слуги дворян в этот день одеты были в шелковую ливрею, шитую золотом и серебром.

Император, всегда любивший дамское общество, особенно отличал своим вниманием княгиню Кинскую, урожденную Гогенцоллерн, и ее сестру, княгиню Кляри. Первой Иосиф подарил прекрасные апартаменты во дворце Бельведер, где по четвергам собиралось избранное венское общество. Елена принята была в этом обществе с утонченной любезностью. В присутствии императора гости держали себя совершенно непринужденно. Так, одна дама, по случаю подписания императором смертного приговора одному вору, который и был повешен в тот день, смело обратилась к Иосифу, по словам принца де Линя, с таким вопросом:

– Как вы могли, ваше величество, осудить его, когда сами ограбили Польшу?

Конечно, это говорила полька. Это было во время первого раздела несчастной страны.

– Моя мать, mesdames, – отвечал император, – которая пользуется вашим доверием и которая посещает мессу столько же, сколько и вы, в деле относительно Польши распоряжалась, собственно, властью. Я же только ее первый подданный.

В Вене очень часто давались балы, и на них господствовало чрезвычайное воодушевление. Венцы и особенно венки страстно любили (да и теперь любят) танцы. У них танцевали вальс положительно с бешенством (fureur) и с такою стремительностью, что в конце вальса Елена лишалась чувств, хотя она танцевала в совершенстве. Но и она кончила тем, что привыкла к этим диким удовольствиям, превратившись в «фурию» (furieuse), и ни минуты не отдыхала, пока продолжался танец. Но особенно любила Елена свой национальный танец – польку, и так отличалась в ней, что превосходила всех венок.

Елена также страстно любила театр и музыку и имела ложу в придворном театре.

Перед отъездом к армии Иосиф пригласил в Вену Моцарта, который незадолго перед этим ставил в Праге «Дон Жуана», имевшего колоссальный успех. Моцарт приехал, сделал несколько репетиций, и представление состоялось пред многочисленной публикой. Елена присутствовала на представлении вместе с избранным венским обществом. Исполнение оперы было удивительное; но публика оставалась холодна, как лед, за небольшим исключением, и в числе последних была Елена. Император, который находил музыку удивительной, был огорчен холодностью присутствующих.

– Это божественное произведение, – сказал он Моцарту, которого велел позвать в свою ложу, – но оно не для моих венцев.

– Они со временем войдут во вкус, ваше величество, – скромно ответил автор «Дон Жуана». – Моя опера более нравится парижской публике, и я поставил ее там только для себя и для моих друзей.

– Но в Праге, мне доносили, она имела колоссальный успех, – заметил Иосиф.

– Чехи – музыкальный народ, – отвечал Моцарт, – чехи – те же цыгане.

– Правда, их зовут цыганами-bohemiens.

– И egyptiens, ваше величество.

– Почему? – спросил император.

– Орфей, говорят, в Египте у жрецов Аммона-Ра усовершенствовал свой музыкальный талант.

– Правда, маэстро… Цыгане – потомки египтян.

Выйдя из театра после «Дон Жуана», часть зрителей отправилась к графине Тун. Говорили и спорили по поводу нового произведения, как в гостиную вошел Гайдн, знаменитый автор «Сотворения мира» и «Четырех времен года». Все стали высказывать ему свои мнения о новой опере и, соглашаясь, что музыка ее носит печать гения, находили, однако, что она мрачна и непонятна в некоторых частях.

– Я не могу быть судьей в таком ученом диспуте, – сказал Гайдн с лукавою скромностью… – Все, что я знаю, это то, что Моцарт – величайший музыкант, какой только существует на свете.

Хотя эту зиму проводили в Вене очень приятно, но венское общество не нравилось Елене. Парижанка по воспитанию и полька в душе, патриотические чувства которой были оскорблены насилием, совершенным австрийцами над ее родиной, она считала себя тут изгнанницей, чужой и даже пленницей по милости мужа-авиатора. Муж же ее, как бы в отместку, будучи с детства знаком с главными фамилиями венского двора, чувствовал себя здесь бесконечно счастливее, чем в Париже. Он был сердечно связан со всеми молодыми женщинами столичной аристократии, приятельницами его замужних сестер. Одна из них особенно дружески сошлась с принцем Шарлем, как с товарищем детства: это была графиня Кинская, урожденная Дитрихштейн, падчерица принцессы, которая проживала в Бельведере. Кинская была пленительная молодая женщина, и ее романическая история придавала еще более очарования этой личности.

Родители графа Кинского и этой последней заключили между своими детьми брак, не спрашивая их согласия. Молодой граф стоял гарнизоном в небольшом городе Венгрии и прибыл в Вену только к обряду венчания. После венца он проводил молодую девушку, теперь его венчанную жену, к ее родителям, поцеловал у нее руку и сказал:

– Мадам! Мы повиновались нашим родителям, но я, к сожалению, должен покинуть вас и должен сознаться вам, что с давнего времени я