Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

люди, вырастали фонтаны земли — а он ничего не слышал. Через какое-то время люди исчезли, чуть позже (он не знал, прошли минуты или часы) появились снова, но теперь на них была немецкая форма. Тычками Тимофея подняли на ноги, и он, повинуясь указующим жестам, поволокся вдоль изъязвленной воронками улочки на окраину села. В загоне для скота, куда его привели, оказалось человек двадцать пленных. Ему дали умыться, и он увидел, что руки покрыты засохшими сгустками крови, но это была кровь не его, а Фортунатова.

Затем в памяти случился провал. Когда Тимофей открыл глаза, уже стемнело. Он сделал движение, чтобы запахнуть шинель, и обнаружил, что шинели нет, а на плечи накинут чужой полушубок без пуговиц. С опозданием ощутил идущий от полушубка резкий запах навоза. Кто-то сказал:

— Потерпите, любезный, пока лучшего не добудете. Ночи еще холодны.

Тимофей не повернул головы на голос и не понял даже, что возвратился слух. Он протиснулся к костру и, сжатый другими сбившимися у огня телами, опять задремал. Снились сын, недавно рожденная дочь, жена, опять беременная...

Очнулся он от колыхания людской массы. Между людьми в загоне пробегал шепоток, и наконец то Тимофея дошел его смысл: исчезла охрана. Обычная военная неразбериха: ушедшие на восток немцы передачи село австрийской части, целиком состоящей из словаков, а те, традиционно не желая воевать за интересы австро-венгерской короны, относились к службе спустя рукава и не сразу выставили посты. С опаской, ожидая подвоха, похожие на брошенное пастухом стадо, пленники выбрались из загона и растворились в темноте.

Увлеченный общим потоком. Тимофей тоже очутился на свободе и почти сразу остался один. Последствия контузии еще не прошли: он передвигал ноги, как заведенный автомат, и даже не свернул с дороги, когда на рассвете впереди показался разъезд венгерских гусар. Обсудив что-то по-своему, гусары жестами велели ему встать у дерева, а сами выстроились полукругом, передернули затворы и прицелились. Тимофей закрыл глаза. «Господи, да почему, почему же я не верю в Тебя?!» — подумал, ожидая смерти... Мадьяры медлили. Он разлепил веки. Они улыбались, выставив указательные пальцы. «Пуф-пуф, пуф-пуф!» — сказали хором и захохотали. Потом весело вскочили на коней и ускакали, а Тимофей в залитой кровью Фортунатова рубашке упад на сырую травяную поросль.

...Голова раскалывалась от боли, но рассудок, как ни странно, прояснился. Он уже ориентировался во времени и пространстве, шел, осознанно выбирая дорогу, и к вечеру набрел на покинутый хутор, где в кладовой обнаружил запасы круп и солений. Еда, первая за двое суток, его разморила. Тимофей забрался на сеновал, прилег у круглого окошка, чтобы видеть дорогу, и не заметил, как заснул.

Разбудил его голос.

— Вот и встретились, господин прапорщик, — сказал голос, и Тимофей, хотя был на грани сна и яви, сразу определил, кому он принадлежит. — Небось не думали не гадали, и я не думал, но выпала встреча. Гауптвахту снарядом разбило, грех было не сбежать. Я здесь уже второй день прячусь, решаю, как быть. К нашим нельзя — к стенке поставят, в плен — глупо. Может, вы, господин прапорщик, чего посоветуете? — В голосе проскользнула насмешка. — И запомните на всякий случай: не убивал я.

— Почему ж бежал от поста? — спросил Тимофей, взглядывая в бесцветные глаза фельдфебеля Уса.

— Увидел часового мертвым, испугался, что меня заподозрят... И заподозрили ведь, и не оправдаться никак. Или можно? Скажите, господин прапорщик, есть ли возможность повернуть дело?

— Адвокат хороший нужен. — сказал Тимофей и с юношеским воодушевлением продолжил, забыв, что носит военную форму и не волен распоряжаться своей судьбой: — Я сам возьмусь защищать!

- Забудете, до своих добравшись. Но и на том спасибо.

Дальше почти не разговаривали. Набили карманы пшеном и пошли на звук канонады: в середине дня наткнулись на сбившихся в ватагу солдат из разных частей под командованием казачьего сотника, который горел желанием ударить по немцам. И ударили, вырезав каких-то обозников и добившись ответного ожесточения. Немцы развернули на них охоту. К вечеру Тимофей с Усом опять остались одни, но теперь их травили, как зайцев. В полумгле они заскочили в камыши в пойме разлившейся речушки и затаились по горло в воде. До противоположного берега было метров тридцать. Немцы остановились на невысоком бережку, обозначив четкие силуэты в остроконечных касках, и негромко переговаривались.

— Переплывем, в темноте не увидят, — предложил Ус. Тимофей помедлил с ответом, потом признался:

— Я плавать не умею. Сам плыви.

— Ах, мать твою! — досадливо выругался Ус. — Подождем, вдруг уйдут.

Немцы и точно собрались уходить, но один приостановился, снял с пояса гранату на длинной деревянной ручке и швырнул в камыши. Взрыв раздался в стороне.

— Уходят. — шепнул Тимофей, кивая на удаляющиеся силуэты.

Ус забился в воде, захлебываясь. Не понимая, что происходит, и боясь, что плески привлекут немцев, Тимофей изо всех сил прижал фельдфебеля к себе. Лица их сблизились.

— Обманул я тебя, прапорщик. Я... я убил... баба нравилась. Ты пойми... — разлепил губы Ус.

И захрипел, откинув голову. Из его пробитой осколком шеи затухающими толчками бил кровяной родничок.

Дождавшись, пока немцы ушли, Тимофей выволок обмякшее тело на берег. Ус не дышал. Он оттащил труп к лесу, забросал ветками и пошел вниз по течению. На рассвете повезло найти лодку без весел. Кое-как он переправился на другой берег и на четвертые сутки, идя ночами и днем хоронясь в лесу, не сделав за всю свою войну ни одного выстрела, перешел линию фронта...

В конце июня пропал Васятка: отправился с мальчишками за орехами и как в воду канул. Искали его два дня и уж стали думать самое плохое, когда под часами, привезенными Агафоном Филипповичем с турецкой войны, нашли записку, накарябанную на хрусткой чайной обертке: «Меня не ищите, ухожу навсегда». Агафон Филиппович повертел бумажку узловатыми пальцами, цыкнул на жену, пустившую слезы, и, когда первое удивление прошло, подумал, что так оно, может, к лучшему. Внук жил в семье белой вороной, рядом с ним Агафону Филипповичу было не по себе — и это в собственном доме. Как взглянет иной раз, будто пикой кольнет. Такие глаза Агафон Филиппович видывал у юродивых на паперти. Все внуки как внуки, а этот...

— И-эх! Дурное кожиновское семя... — вздохнул Агафон Филиппович и запретил жене горевать по Васятке.

Числа десятого июля, одинаково жаркого по всему югу империи, Васятка добрался до Баку. Заночевал на берегу, слушал