Мордовцев Д. Исторические романы. Компиляция. Книги 1-16 - Даниил Лукич Мордовцев

«Сообщение Софийского нижнего земского суда – в копии – в управу благочиния столичного и губернского Святого Петра города, от 25 апреля сего года».

– День свидания моего с польским королем, – улыбнулась императрица.

– «Сего же месяца, – продолжал Нарышкин, – в оном суде производилось следственное дело о загублении на даче ее сиятельства, двора ее императорского величества, статс-дамы, академии наук директора, Императорской Российской академии президента и кавалера, княгини Екатерины Романовны Дашковой, принадлежавших его высокопревосходительству, ее императорского величества обер-шенку, сенатору, действительному камергеру и кавалеру, Александру Александровичу Нарышкину голландских борова и свиньи».

Храповицкий, который все время вытирал платком катившийся по его полному лицу пот, не выдержал наконец и фыркнул. Засмеялся и молодой царедворец Дмитриев-Мамонов. Смеялась и императрица.

– Да от Екатерины Романовны, с ее характером, это станется, – сказала она.

– Сталось, матушка… Вот послушай.

И Нарышкин продолжал читать:

– «О сем судом на месте и освидетельствовано и по прочему определено, как из оного дела явствует: ее сиятельство Екатерина Романовна Дашкова зашедших на дачу ее, принадлежавших его высокопревосходительству Александру Александровичу Нарышкину двух свиней, усмотренных якобы на потраве, приказала людям своим, загнав в конюшню, убить, которые и убиты были топорами, то на основании об управлении губерн. Учрежд. 243 ст., в удовлетворение обиженного, по силе уложения 10 гл. 208, 209 и 210, и за убитие свиней взыскать с ее сиятельства, княгини Екатерины Романовны Дашковой против учиненной оценки 80 рублей, и по взыскании отдать его высокопревосходительства Александра Александровича Нарышкина поверенному служителю с распискою…»

– Свиньи-то голландские, матушка, – перебил себя Нарышкин, – а свиньи, как и гуси голландские, что твои дворяне, недешевы: по сорок рублей свинья.

– Ну, что дальше? Чем все кончилось? – спросила Екатерина, все еще со смехом.

– А вот слушай, матушка… Не то еще услышишь.

– «А что принадлежит до показаний садовников, – читал Нарышкин, – якобы означенными свиньями на даче ее сиятельства потравлены посаженные в шести горшках разные цветы, стоящие шести рублей, но сия потрава в то время чрез посторонних людей не засвидетельствована, но и когда был для следствия на месте господин исправник Панаев и, по свидетельству его, в саду и ранжереях никакой потравы не оказалось. По отзыву же ее сиятельства, учиненному господину исправнику, в бою свиней незнанием закона и что впредь зашедших коров тако ж убить прикажет и отошлет в гошпиталь».

– Ай-ай-ай! До чего дошло неистовство «друга Вольтера»! – покачала головой императрица.

– Да она скоро и людей начнет убивать, – комично развел руками Нарышкин. – Вот новый Стенька Разин в юбке.

– Истинно Степан Тимофеевич, – подтвердила Екатерина. – Но что еще там?

– Со Стеньки подписку взяли, матушка… Вот.

– «…То в предупреждение и предотвращение такового неприятного законам противного намерения, выписав приличные узаконения, благопристойным образом объявить ее сиятельству, дабы впредь в подобных случаях от управления собою изволила воздержаться и незнанием закона не отзывалась, в чем ее сиятельство обязать подпиской».

– Конечно… А то и коров убивать… На что это похоже? – строго заметила императрица.

– Что коров, матушка!.. Академиков всех перебьет.

По докладе остальных бумаг императрица отпустила Храповицикого и вместе с Нарышкиным и Дмитриевым-Мамоновым вышла из кабинета.

В каюте, занятые делами и разговором, они не заметили, что с юго-запада надвигалась на них зловещая грозовая туча, которая захватила уже половину ясного, голубого неба. Скоро послышались отдаленные, пока еще глухие раскаты грома, и по свинцовым тяжелым тучам пробегали золотые змейки. Гладкая поверхность Днепра стала покрываться рябью, словно стальной чешуей.

Вдруг, точно сорвавшись с цепи, с береговых утесов налетели такие порывы ветра, что паруса галер моментально вздулись, как бы готовые лопнуть.

Послышалась торопливая команда кормщиков и капитанов – убирать паруса. Раскаты грома учащались и грохотали, точно грозная небесная канонада.

– Матрос упал за борт! Человек тонет! – послышались крики.

Это захлестнув концом паруса сбросило в Днепр, точно руками швырнуло, убиравшего снасти матроса. Императрица увидела, как на поверхности воды показалась голова боровшегося со смертью, оглушенного падением с высокого борта человека.

– Лодку, лодку спустить, – с видимой тревогой проговорила государыня.

Матрос видимо утопал.

В этот момент кто-то, сбросив с себя куртку и перекрестясь, стремительно бросился с борта в воду, огляделся и быстро поплыл к утопавшему, точно загребая воду руками. Все с тревогой следили за ним и за утопавшим, который скоро совсем скрылся под водой.

– О боже! Все напрасно! – прошептала императрица.

Бросившийся в воду, доплыв до того места, где скрылась голова утопавшего, тоже скрылся под водой. Поверхность ее сравнялась.

– Погиб и этот великодушный, – перекрестилась Екатерина.

Но вот через несколько мгновений на поверхности Днепра показались две головы.

– Я знав, що Харько не втоне, – проговорил один матрос, спуская на воду лодку.

– Эге! Не такий вин козак, щоб втонув, Харька и море не бере, – отозвался и другой матрос.

Харько, действительно, свободно держался на поверхности воды, таща за собой лишившегося сознания утопленника.

– То вин москаля за косу волоче.

– Як бы не коса, давно б, може, раки ловив на дни.

– Або его раки ловили.

– Э! Далеко москалеви до козака, як куцому до зайца.

Это уж спокойно философствовали матросы-хохлы, видя, что в лодку втаскивали утопленника.

– Та вин ще живый, очухается, як горилки дадут.

– Ни першь его треба выдкачувать, щоб Днипро из души выйшов, а тоди й горилки.

Скоро спасенного подняли на борт, где уже ожидали его Рожерсон, лейб-медик императрицы, граф Безбородко и другие.

– Жив ли? – спросила государыня, приближаясь к ним.

– Жив, ваше величество, не извольте беспокоиться, – отвечал Безбородко.

В это время полил дождь, и Нарышкин с Мамоновым увели государыню в каюту.

– А ко мне пришлите спасителя, – обернулась Екатерина, – я должна благодарить его.

Через несколько минут Харько выходил уже из царской каюты сияющий.

– Ну, що, Харьку, як? – спрашивали.

– Дуже хвалили и грошей дали, ось! цилый капшучок, чи то гаманец з гришми, и оцю цацю причепили (он показал на приколотую к груди его медаль). А потим и кажут до якотось генерала: «Захар, пиднесы, щоб вин, ка не простудывся…» Чого не простудывся! Я добре простудывся у Днипри, бо дуже душно було… Той генерал и пиднесли мени такой горильчыны спотыкача, що трохлы очи со лба повылизли, я аж крякнув!.. У та й царыця ж, спасиби ий! Тилько завищо вона нашу Сичь зруйновала! эть!

Глава пятая. «Катря великая»

Дальнейшему путешествию императрицы вполне благоприятствовала прекрасная весенняя погода. Новые прелестные виды, открывавшиеся с обеих берегов Днепра, живописные, то покрытые зеленью, то голые перспективы безбрежной дали, чудный, мягкий, ласкающий воздух, все это умиротворяющим образом действовало на душу Екатерины и на ее