Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова

бродят подозрительные люди, подбивающие жителей из низов на открытый бунт. Менгли-Гирей, до которого просьбу о срочной встрече донесли сразу после ужина, не стал откладывать свидание на утро. Они должны были встретиться в караван-сарае, где разрешалось гасить свет на час позже, чем во всех остальных кварталах города. Никого не могло удивить позднее появление на улице пятерых купцов, спешащих к караван-сараю. Мало ли какие дела могли задержать торговцев у складов или у торжища. Менгли-Гирею тоже не составило труда покинуть цитадель. Новый консул не возобновил слежку за своим гостем, и Менгли с момента последнего возвращения в Кафу чувствовал себя гораздо свободнее. Только эта свобода не улучшила настроения изгнанному хану, он по-прежнему был хмур и неразговорчив. Выслушав по очереди тревожные донесения своих подданных, Менгли-Гирей помрачнел ещё больше. Противоречивые мысли продолжали бороться в нём, и он не знал, что должен предпринять сейчас. Поднять ли по тревоге консула Кабеллу, рассказать ему всё и потребовать немедленных действий, или оставаться в стороне? Какое решение должен был принять правитель, с мнением которого генуэзцы перестали считаться, но которого приютили в тяжёлое для него время и скрыли за надёжной твердыней стен. И кто подскажет, так ли крепки эти стены и надёжны уверения господ генуэзцев в вечной дружбе?

На днях в консульском замке появился ещё один высокопоставленный гость – мурза Шейдак, которому пришлось укрываться в Кафе от гнева своего дяди Эминека. Шейдак едва успел примерить на себя пост главы ширинского бейлика, как потерял его. Ох уж этот пост ширинского бея, в последний год он уподобился роскошному халату, который не приходился впору ни одному обладателю! Кому-то был мал, другому велик, третий не выдерживал тяжести великолепного одеяния. Мурза Шейдак ради страстно желаемого поста пошёл на подкуп и хитрость, только закончилось всё позорным бегством. Теперь молодой мурза прятался в кафийской цитадели и опасался показываться на улице. Уверял, что мстительный дядя не остановится ни перед чем, пошлёт наёмных убийц, которые настигнут дерзкого племянника. Менгли-Гирей не жалел мурзу, он откровенно презирал его и никогда не считал достойным титула бея. Если бы не шантаж консула и Совета Кафы, он не сместил бы с этого поста Эминека.

Вспомнил старика-бея, и стало муторно на душе, чувствовал свою вину перед Эминек-Ширином и не мог её исправить, не знал как. Если только написать ширинскому бею, повиниться перед ним, как сын винится перед отцом, спросить совета. Менгли встрепенулся от этой мысли, вскинул голову.

– Хусаин, готовьтесь в путь. Утром, как только откроют городские ворота, отправляйтесь в Карасубазар.

– К высокочтимому бею? – удивился мурза.

И было чему удивляться, сколько раздоров пролегло между ширинским беем и его господином с тех пор, как они покинули Карасубазар. Но Менгли-Гирей, словно не видел сомнений Хусаина, торопил его с просветлевшим лицом:

– Поезжайте прямо к бею Эминек-Ширину, отдайте ему моё письмо и оставайтесь при нём, пока сам бей не отправит кого-нибудь из вас с ответом.

– Но как же вы, повелитель, один, без нас, – забормотал растерянный Хусаин, всё ещё не понимая, зачем он должен покидать своего друга среди коварных генуэзцев.

– Не беспокойся обо мне, Хусаин, не забывай, со мной здесь полторы тысячи воинов.

– А как же быть с купцом и с теми соглядатаями, что подбивают чернь на бунт?

– Всё будет зависеть от ответа ширинского бея. Я надеюсь на тебя, мурза, отправляйтесь к Эминек-Ширину как можно скорее. Встретимся утром у главных ворот, передам вам письмо лично, так будет надёжней…

Синьора Мария Дория провела всю ночь в слезах. Она заснула лишь на рассвете, в тот час, когда Хусаин со своими людьми отправился к главным воротам Кафы, готовый отбыть в Карасубазар. А проснулась она к обеду от ужасающего рёва и паники, поднявшейся в городе. Синьора бросилась к окну и узнала, что Кафу осадили тысячи свирепых воинов бея Эминек-Ширина. В консульском замке узнал об этом и хан Менгли. Слишком поздно пришла к нему мысль помириться со старым беем. Теперь он мог уповать только на милость Всевышнего, потому что знал точно, Эминек-Ширин не осмелился бы напасть на Кафу без поддержки турецкого султана. А значит, вскоре в Кафийском заливе следовало ожидать биремы османского флота.

Глава 19

Каждое утро Кафа просыпалась от грохота пушек, которые обстреливали мощные стены и башни города. Воины крымского бея и турецкие янычары шли на штурм стен с ожесточённым постоянством, от их грозного ужасающего вопля стыла кровь в жилах осаждённых. Консул Антониотто Кабелла все дни, пока город осаждали татары ширинского бея, пытался выстроить оборону города. Он не был воином и никогда не участвовал в битвах, но, будучи мужественным человеком Кабелла и не подумывал о сдаче Кафы. Страшные мысли о скором конце стали приходить к нему с того момента, когда под стенами выстроилась турецкая эскадра. От огромного количества малых и больших судов[183] в заливе, казалось, исчезла вода. Османы вступали в битву хорошо подготовленными, их флот сопровождало более сотни понтонов с грузом боевых припасов и продовольствия. По приказу турецкого военачальника Диагаржа Якуба бомбарды и мортиры установили против основных ворот Кафы, мощному обстрелу подвергли цитадель и находящиеся рядом церкви святого Теодоро и святого Георгия. Однако, укрепления Кафы выдержали натиск бомбард. Наёмники консула не оставались в долгу, скорострелы цитадели настигали противника, стоило ему приблизиться к стенам. Вооружённые горожане вместе с наёмниками отбивали штурм за штурмом. Казалось, пока стены Кафы, которые славились своей неприступностью, были целы, у генуэзцев оставалась надежда пережить осаду. Но как долго мог находиться в осаде многотысячный город, в котором запертыми оказались сотни купцов, прибывших на торги, воины хана Менгли и горожане с семьями? Окрестные селения уже не снабжали городские рынки рыбой, овощами и хлебом, местные торговцы в страхе позакрывали свои лавочки. В Кафе начинался голод, в бедных домах дети просили есть, а их обозлённые матери возносили проклятия генуэзцам и требовали хлеба. Отчаявшись, люди начинали громить лавки, и в пылу уличных битв, возникавших между купеческой охраной, городской стражей и низами, пожары охватывали дома и богатые склады. Жаркая погода, установившаяся с начала лета, благоприятствовала огненной стихии, и вскоре пожары охватили целые кварталы города. Вот где сказалась ненависть простого народа, копившаяся годами на узких улочках нищих кварталов Кафы! Неуправляемые низы роптали всё громче и громче, в разных концах города вспыхивали жестокие стычки.

Душа Менгли-Гирея рвалась на части. Он понимал, что город, так любимый им, был обречён на гибель, спасти его могло только чудо. Но