Времена года - Вера Федоровна Панова

тротуары, крыши, карнизы домов – был покрыт чистым, свежим, голубоватым, словно синькой подсиненным снегом. Много было прохожих: мужчины и женщины выходили из ворот и подъездов; снег вкусно похрустывал под ногами. Звеня и сияя, прошел трамвай, крыша его была тоже в снегу и на буферах снег. Вагоны были полны людьми – первая смена ехала на работу. И Кате стало радостно и светло, что и она в этом могучем людском потоке. Она погналась за отходящим автобусом и на ходу вскочила на подножку.

Под фонарем стоял человек в брезентовом макинтоше поверх полушубка, в руках деревянный чемодан и толстый портфель, – типичный сельский командировочный, который только что приехал и направляется в Дом колхозника… Он во все глаза смотрел на Катю; проезжая мимо – одной ногой стоя на подножке, – она узнала его: колхозный агроном, тот, что давным-давно, летом, был в нее влюблен… Она кивнула ему дружески. Ее возмущение против него было такое ничтожное, глупенькое… Приятно, что в это торжественное для нее утро увидел ее и узнал знакомый рабочий человек.

Чуркин уходил в отпуск. Нина-жена приехала, Чуркин встретил ее на вокзале. Всегда это было счастьем: поезд медленно подходил, Чуркин с бьющимся сердцем шел по платформе, жадно ища ее лицо в окне вагона. И всегда милое лицо, обветренное и оживленное, показывалось в другом окне, не в том, на которое смотрел Чуркин; Нина стучала в стекло, Чуркин вздрагивал и видел ее – а потом стоял у вагонной подножки, мешая пассажирам выходить, и не мог дождаться, когда же выйдет она. Она выходила наконец, они целовались быстрым («черновым», говорил Чуркин) поцелуем, он брал у нее чемодан, она знакомила его со своими товарищами, и в толпе товарищей и носильщиков они шли к выходу, и Нина говорила радостно:

– Ты ни капельки не изменился!

А Чуркин в первые минуты ничего говорить не мог, только смеялся.

И в этот раз он ждал ее у вагона и наклонился – поцеловать, но она отшатнулась и сказала испуганно:

– Что с тобой? Ты болен!

У него был измученный вид, доктора гнали в санаторий, – вот теперь поедем вместе, заездился действительно, отдохнуть необходимо…

– У тебя неприятности! – сказала Нина, заглядывая ему в глаза. – Что случилось?

Но Чуркин не сказал, не хотел отравлять встречу тяжелым разговором. Он завез Нину домой и поехал в горисполком – сдать Дорофее дела на время отпуска.

Словно пуля, которую пустил в себя Борташевич, рикошетом ударила и Чуркина – такую боль и слабость чувствовал он после того несчастного дня. Невозможно, неслыханно оскорбительным казалось ему, что он, так близко стоявший к Борташевичу, попался на удочку этой лжи и любил и уважал человека, который ежеминутно предавал и топтал все, что ему, Чуркину, дорого… «Я к нему шел с открытой душой… а он, должно быть, надо мной смеялся со своей Надеждой Петровной!» Все отметили, что Чуркин после этой истории стал сух и замкнут, говорил только о делах и взглядывал на людей острым подозрительным взглядом – и некоторые от этого взгляда смущались…

Передача дел заняла не много времени: Дорофея была в курсе текущей работы и перспектив, сосредоточенна – понимала с полуслова, Чуркин ничего не должен был разжевывать… «Кажется, все», – закончив, сказал он с угрюмой задумчивостью. Она сказала:

– Еще вопрос: как там дети Борташевича?

– Дети Борташевича? – растерянно переспросил Чуркин, застигнутый врасплох. – Да что ж?.. Живут. – Он покраснел. – Я точно не знаю…

– Как не знаешь? – изумилась Дорофея.

Чуркин опустил глаза:

– Мать, говорят, уехала…

– Да! Я слышала! Мерзавка! Там больной мальчик…

– Ну, он мог бы поехать с матерью, – пробормотал Чуркин.

Дорофея пристально посмотрела на него:

– Ты был у них, Кирилл Матвеич?

– Почему я должен у них быть! – пришел в ярость Чуркин. – Почему?! Мало мне, понимаешь, неприятностей?

– Да дети при чем! – вспыхнула Дорофея. – Дети за отца ответчики, что ли?

– Ну, что ты мне говоришь! – со стоном сказал Чуркин. – Зачем ты мне это говоришь! Ты не понимаешь!

Она не понимала. Он не шел к Сереже и Кате потому, что берег себя от страдания этой встречи. Его рана не зажила. Он не мог, чтобы это повторилось… Дорофея разглядывала его так, словно первый раз видела.

– Ну, Кирилл Матвеич! – сказала она тихим от негодования голосом. – Ну, не ждала! От тебя – не ждала! И как это все вместе в тебе уживается!..

Чуркин закрыл глаза и сидел неподвижно, принимая упрек и не отвечая на него, отказываясь отвечать…

– Подумать!.. – вставая, сказала Дорофея. – Они же тебя, тебя ждали все время… и перестали ждать.

Она повернулась уходить.

– Я пойду! – сказал Чуркин. – Я… сегодня схожу.

Не оглянувшись, она вышла. Он остался сидеть как пригвожденный, дымя папиросой. Он не в силах был объяснить ей, что в нем происходит, вот этот страх перед новой болью, – не умел, и стыдно, стыдно…

Дома была Нина, расстроенная, непраздничная – теща ей рассказала, – брезгливо говорящая:

– С такой женой этого следовало ждать.

Чуркин сказал, что оставит ее еще ненадолго – ему нужно зайти к детям Борташевича. Нина посмотрела смягченно, уважительно и виновато:

– Зайди, конечно, надо проститься перед отъездом…

Что бы она сказала, если бы знала, что он не видел их с тех пор? Ей это в голову не пришло. «Ждали и перестали ждать…»

Долго он отстранял от себя это. Но, видно, неизбежно было опять войти в этот дом, подняться по этой лестнице, позвонить у этой двери…

Открыла не Поля, не Катя и не Сережа, а чужая женщина, она сказала:

– Их никого дома нет.

Чуркин почувствовал огорчение и облегчение – сразу; и собирался уйти, как женщина сказала:

– Только мальчик, он больной лежит.

Думая, что он не знает квартиры, она проводила его до Сережиной комнаты. Чуркин постучал, и дверь отворилась – ее отворил какой-то мальчик. Мальчиков в комнате было много, душ до десятка, из-за них Чуркин не сразу увидел Сережу. Тот лежал на кровати, к кровати был придвинут стул, на стуле стояла шахматная доска.

– Здоров! – задохнувшись от волнения, сказал Чуркин. Сережа смотрел на него, подперев голову худенькой смуглой рукой в белом рукаве рубашки. Черные глаза резко блестели на его маленьком лице. Чуркин видел, как изо всех сил это лицо старается сохранить спокойное выражение: тонкая бровь мучительно дергалась, выдавая эти старания… Стало очень тихо, мальчики замолчали и в тумане поплыли перед Чуркиным… «Пошли покурить!» – вполголоса сказал кто-то, и они вышли в коридор, осторожно топая. А Чуркин очутился возле Сережи. Застучав, посыпались шахматы с доски.

– Сережа! – сказал