Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

исходят травознайки и юницы во степу и во дубровы, и во болоты, ищущи смертные отравы, целебные цвети и коренья да приворотные зелья. И на каждую травь свой заговор ведать потребно, тайну сушки и вывара.

– Где ты цвет-плакун? На заре проплачь! Ты слезой прокатись по казацкой степи. Упади во длань, цвет, росиночкой. И взойди в крови красным солнышком. Отведи, плакун, черный оговор. Озари, цветок, долю горькую! Ты, плакун-трава, мати всем цветам! – звенела колокольчиком Дуня Меркульева, шлепая голыми пятками по бокам своего борова.

Рядом, тоже верхом на свинье, тряслась знахарка Евдокия, ища перунов огнецвет. За зиму и весну выходили и выучили они хрюшек для езды на них и поиска кореньев. Дуня назвала своего борова Ермошкой. Она сделала это из любви к Ермошке, который был где-то далеко, в Москве.

– Со дня на день появятся красны молодцы, – подбадривала Дуню колдунья.

– Пошто же Ермоша не послал мне с вороной писульку?

– Была же грамотка, писарь в печку ее бросил…

– Ты же говорила, что бумажку Ермоша посылал Олеське.

– Кто вас поймет!

– Присуши Ермошу ко мне, бабуля! Век буду благодарна!

– Да я уж приколдовала его к тебе…

– Не ощутяю!

Евдокия не ответила, она сердито смотрела по сторонам. В степи резвились на скачущих конях Кланька, Люба Мучагина, Нийна Левичева, Верка Собакина, Злата Блинова и другие юницы. Сначала за травами выехали токмо колдунья и Дуняша. Но девки следили за ними ухитрительно еще с ночи, дабы они не скрылись. Никто ведь не знает лучше бабки Евдокии, где растут в изобилии целебные коренья. Кланька и ее подружки приготовили коней загодя. Узелки с едой взяли, знали, что ведьма идет два солнца с ночевкой до своего травьего места. Сорок девок на конях долго шли крадучись по следам за Дуней и знахаркой. И чуть было не потеряли их, когда улеглись ночью в темной степи спать. Восход солнца проспали! Следы потеряли! Но хитрость и выдержка принесли перемогу станичным девкам. Травье место Евдокии было раскрыто: сайгачья низина с тухлым болотцем! В такую даль бабы никогда не ходили.

Верка Собакина свистнула по-разбойничьи. Кланька гикнула, вздела жеребца на дыбы. Девки завизжали от восторга, пустили коней наперегонки, устроили скачки и потеху. И загнали восемь лошадей. Первым упал скакун у Милки Монаховой. Мучительно сдыхали животины. Пристрелить бы из жалости, но ни у кого не было пистоля.

– Пшлите вон, треклятые! – шипела колдунья на ошалелых девок.

Но они хохотали, бросались комьями глины и кричали:

– Дай, ведьма, прокатиться на свинье!

– Покажи, где растет приворотная трава!

– А мне можнучи заманихой жениха заарканить? Паша Добрякова столкнула знахарку с борова. Злата Блинова села на свинью.

– Не конь, а огонь! Иноходец!

Малаша Оглодай и Василиса Душегубова схватили знахарку за руки и за ноги, раскачали и забросили в болотную жижу. Не обошлось и без крови. Ведьмин боров укусил за ногу Варьку Телегину. А Дуняша Меркульева, защищая колдунью, ударила серпом Кланьку, сильно поранила ей плечо. Не зря говорят: дурь да игра не доведет до добра!

– Стойте, девки! Угомонитесь! Что энто мы обезумели? – закричала звонко Кланька, зажимая ладонью окровавленное плечо.

Знахарка выбралась из болота и ударила Кланьку по лицу клюкой.

– Не видеть тебе никогдысь твоего жениха Нечая! Аки узришь, понеже помрешь! – закликушествовала злобно колдунья.

– Чаво разбушевалась, Евдокия? Я ить угомоняю девок! – выпрямилась гордо Кланька.

Среди юниц она была старшей, заводилой, поэтому и обрушился на нее гнев колдуньи. Ярость ведьмы испугала многих девчонок, они затихли, попятились. Кланька повела их собирать травы. У болотца остались Люба Мучага, Нийна Левичева, Верка Собакина да Лада Скоблова.

– И вы пошлите вон, сикушки! – стала гнать юниц Евдокия.

Но Дуняша Меркульева заступилась за подружек:

– Пущай останутся, здесь много черемши и одолень-травы.

Волшебна одолень-трава. С ней память укрепляется, болезни отступают, враг победить не может. Золотая она, одолень-трава!

Разбрелись по сайгачьей низине пасущиеся кони и девки. Кружили в синеве лениво коршуны. Медью наливались редкие облака. Катилось раскаленным колесом солнце. Пахло терпкой полынью и душицей. Между сон-травой волнились вьюнки. Зверобой от болота убегал, лез на бугры. Лапчатый гроздовник руки к небу воздевал. За чилигой прятались озорные синеглазки. И качались по всей степи на длинных шеях малиновые шапки тюльпанов. Красна весной и ранним летом земля казачья. Благоухательна и цветна. Вдохнешь ветер полной грудью – закружится голова. Глянешь на простор – вытянутся руки трепетно лебедиными крыльями, душа рванется в полет, аки птица!

Верка Собакина набросилась на цвет черемши, набила куль туго, вынесла сушить на пригорок.

– В тени сушить потребно! – крикнула ей Дуня.

– А где тень? – засмеялась Верка.

Не найдешь в степи тени, не сыщешь воды. А в сайгачьей низине есть три родника. Один голубой, холодный – зубы ломит. Другой солоноватый, но вкусный, пузыристый. Третий ключ зело смраден, вокруг него черная грязь. Суставы лечат у знахарки энтой вот грязью.

Нийна Левичева шептала Любе Мучагиной:

– Одолень рудожелт, лепесточки белые. Коли отрока настоем опоить, растет борзо. И навар годен от зубной болезни. И пастуху, дабы стадо не разбегалось.

– Гришка Злыдень жрет корень каждый день, а стадо у него растекается. У Домны Бугаихи медведь корову задрал.

– Злыдень пьян был, уснул.

– Чаво ж его медведь не порвал?

– Гришка тощой. Медведь оставил его пожировать до осени.

– Бают, что медведи девок воруют. Утащат в пещеру и женятся на них.

– Ежли баская молодица, в соку, могет утащить зверь. Однажды бурый чуть не уволок нашу Кланьку.

– А я слыхала, будто Зоиду лохматый брал.

– Брехня! У Зоиды кости да желтая кожа в морщинах. Медведь побрезгует. Медведь охотится на баских.

Лада Скоблова тронула за локоть Дуняшу:

– Какая трава волшебна?

– Хрущ! Черемша! Бери тройчак! Кислицу рви! Хрю-фю! – ответил боров по-человечески.

У Лады подкосились ноги. Правду бабы шептали, что колдуньи свиньи грамотейные, читают черную магию, умеют говорить… Вот и не верь слухам! Существует сила речистая!

– Чо шары выкатила? Шибко перепужалась? Хрю-хрю! – миролюбиво мотнул рылом боров.

– Ты черт? – еле выговорила побледневшая Лада.

– Я боров! Меня кличут Ермошка! А ты дура! Не раздави ногой корень бурундука. Редкий корень! Лечит печень! Хрю-хрю!

Беседа Лады с хрюшкой прервалась неожиданно. На пригорке завизжала пронзительно Верка Собакина. Она бросилась с криком к болотцу:

– Ордынцы! Хайсаки окружают! Мамоньки!

Девчонки затихли. Сначала вроде ничего не было слышно. Но через какое-то мгновение конский топот и вопли хлынули со всех сторон. Евдокия села на борова, приказав юницам:

– Сломите по тростниковой трубке и ныряйте в жижу болотную. Держитесь тамо за осоку. А дышите через трубки. И долго таитесь. Не вылазяйте! А я отвлеку татарву…

Мурза охватил сайгачью низину скрытно. И бросились его воины с арканами ловить русокосых юниц и невест, ушедших в степь без охраны так далеко. Верещали и метались девчонки. Но не было рядом ни коней, ни защиты. И одна за одной ложились они полоненно поперек конских хребтов. Кланьку заарканил сам предводитель – Мурза.

– Якши! Матор кыс! (Хорошо! Красивая девушка!)

Рвала свои волосы с