Пути небесные - Иван Сергеевич Шмелев

Она разгасилась от возбуждения. Мухомор слушал как зачарованный. Восторг был в глазах Алеши.

– Как вы говорите… – сказал он тихо.

– Не знал!.. – крикнул Мухомор, осматриваясь растерянно. – Не знал! Ведь это… самая фи… лозо-фическая правда! За всех и про все!

– «О всех и за вся». Разве вы не слыхали? Каждый день, в обедню, во всех храмах… возносят молитву – песнь – «о всех и за вся»: «Тебе поем, Тебе благословим, Тебе благодарим, Господи…»

– Не знал, не слыхал! И никто мне про это не сказал, из самых даже мудрых ученых!.. Это я запишу… такая мысль высокая!.. – шарил он тетрадку в балахоне. – Чего вы мне, барыня, сказали!.. Будто и во мне… я свои молитвы сочинял, как вот сюда дойдет… – и он уныло махнул рукой.

– Зачем же сочинять, все же есть!.. – воскликнула Даринька. – Молитвы… Ах, какие молитвы есть… не знаете вы. Вы, бедный, ничего не знаете. У нас в Страстном… – она остановилась и, тряхнув головой, будто решила что-то, мешавшее, сказала: – Я раньше в монастыре была, белицей… Там была очень ученая монахиня, знатного рода, матушка Мелитина. Она училась на ученых курсах и все знала. Все травки, все цветочки знала… и была святой красоты! Белицы говорили, что ее жених был убит на войне и она ушла в монастырь. Она часто звала меня, баловала, учила на фисгармонии… Чудесно она играла на фисгармонии!.. В покоях у ней было много книг, и несвященные были даже, и мне давала читать, хорошие, чистые… и где самые возвышенные молитвы. Ах, какие молитвы есть!.. И говорила, что самые духовные молитвы написали славопевцы, псалмопевцы… помню, говорила – «как знаменитый Пушкин». И вот, давно, один знаменитый псалмопевец… злой царь велел отсечь ему руку, а рука приросла, звали его Иоанн Дамаскин. Его молитвы и теперь поются в церкви…

– Не знал! – воскликнул Мухомор. – Поэт Пушкин молитвы сочинял?! И все древние сочинители… тоже?.. И никто мне… вы первая мне открыли. Вот не знал, и никто мне… Спать в шалаше по ночам не мог… все хотел выразить из себя, как хорошо!.. Яблоньки цветут, а там звезды мигают… и петь хочется, и плакать, до чего хорошо!..

– Это вам молиться хочется! Как сказано – «от избытка сердца уста глаголят». И звезды поют, и моря, и горы поют, и бездны отзываются… все славят Того, Кто сотворил все. Об этом поется в зачале всенощного бдения: «Вся премудростию сотворил еси…» Вы читали Псалмы?

– Псалмы?.. Какие псалмы? – спросил Мухомор. – Там про это?..

– Там про все! Там «бездна духовная», матушка Мелитина говорила. «Дарочка… – говорила, – только сердцем можно познать Господа. Молитва, песнопения, духовная музыка умягчают душу и открывают пути к Нему».

– Ах, как вы говорите… это ангел поет, ангел!.. – возопил Мухомор. – Сколько мне духу придаете!.. как все проникнуто!.. А там самые ученые мне не говорили, в Петровской академии!.. Почему это, а?!..

– Это вы поставили чудесные колокольчики? Я никогда таких не видала.

– Глоксинии? Покойная Ольга Константиновна обожала их. В полной силе теперь, я их и выставил. Вам нравятся?..

– Это же райские цветы! Будто они поют… дремлют и тихо-тихо позванивают, будто… я слышала…

– Слышали?..

– Сердцем слышала. Вы чувствовали когда, как цветы… шепчутся будто, когда очень тихо?.. Будто это тишина поет… будто она живая?..

– Яблони когда цветут! – воскликнул Мухомор. – Уж спят все, а еще заря, все птички спят… тишина-а… И вот, слышу раз, цвет-то яблонный, молочко розовое… чу-уть будто поигрывает, шелесток такой, чу-уть с подзвоном! Прямо обомлел. Живое будто свой голос подает… во мне-то, слышу, поет!.. Сказал доктору Ловцову, а он мне – «в ухе у тебя звенело». Я ему сказал: я знаю, когда в ухе, а это внутри!..

– Когда большая радость… радость это поет. Я слышала сегодня утром на овсяном поле. Жаворонки пели, и будто овсы… тоже пели. Пришла, и колокольчики ваши… играют, слышу…

XII. Вещий рой

Она чувствовала себя на крыльях, спешила увидеть все. Мухомор был в мыслях. Алеша молчал. Она спросила его, почему он опять молчит, – устал показывать?

– Я?! – будто проснулся он. – На вас молиться можно… – смущенно сказал он тихо и опустил глаза.

– А вон, за сиреньками, – показал Мухомор, – Ольга Константиновна церковный сад устроила…

Даринька хотела спросить про «церковный сад», но ее отвлекла сиреневая заросль. Не только заросль, а высившаяся над ней рябина, завешенная гроздями. Толкнулось сердце в испуге, и она остановилась перед сомкнутыми сиренями.

Эта рябина над сиренями напомнила ей московский сад, то место, где недавно простилась она с Димой. Было совсем как там. Она вспомнила большую клумбу, засаженную маргаритками. Она выкапывала тогда в лоточек маргаритки, и вот, белея в деревьях кителем, нежданно явился Дима проститься с ней. Теперь, увидав рябину, она почувствовала тоску и боль. Не темная была тоска эта, и боль – не больная боль, а светлая тоска и боль-грусть.

– Совсем как тогда!.. – невольно воскликнула она, – там… клумба, в маргаритках…

– Маргаритки?.. – крикнул удивленный Мухомор. – Сейчас увидите маргаритки!..

Он шарахнулся, разодрал и примял сирень, и она увидала большую клумбу, покрытую маргаритками, и лавочку, как и там.

– Господи… – прошептала она в испуге, смотря на клумбу.

– Присядьте, барыня, на лавочку, устали… – услыхала она голос садовника, еще державшего кусты сирени.

Она почувствовала большую слабость, села на лавочку и смотрела на маргаритки. Грустны были они, розовые и белые, немые, как таимая в сердце боль. Это были другие маргаритки, махровые, но они были грустные, как и те. Она видела те, и белое, то, платье, свои руки, в земле от маргариток… слышала треск кустов, видела белую фуражку на сирени… Все помнила. Взял он с куста фуражку, слышала, как сейчас: «До свиданья?..» Как потянул белую сирень, которой она укрыла слезы… Последнее слово слышала – «Чудесно!..» – крикнул он там, за садом.

Даринька поглядела на небо.

Чудесно было в лазури, в набежавшей снежности облачка. «Какая чистота… – думала она, смотря на таявшее облачко. – Такая его душа… тогда открылась…»

Мысль, что Дима – чистый, что он понял ее, смирился и выбрал достойный путь, свеяла грусть, и она снова почувствовала себя «отпущенной». Чудесное какое небо, какое чистое, – смотрела она в безоблачную голубизну.

– Смотри-ка ты, что… а!.. – услыхала она голос.

Алеша и садовник смотрели на рябину. Мухомор указывал на что-то, тряся пальцем. Она спросила, что это там.

– Рой, рой сел!.. – сказал шепотом Мухомор, – Егорыча надо, он умеет их огребать… – и побежал на пчельник.

Даринька увидала в рябине отблескивавший золотцем темный ком, державшийся чудом