Композитор тишины. Сергей Рахманинов - Маргарита Владимировна Мамич

Дряблый учтиво отодвинулся.

Гневно смерив госпожу Бутакову взглядом, Ломов шагнул к печке-буржуйке. Взяв из рук скромно опустившего глаза дряблого чугунную сковороду, он помешал пальцем «жаркое».

– Говорю же, мясо! – облизнул Ломов палец. Пожамкал ртом. Взял деревянную ложку и, набрав её с горкой, зубами, чтобы не обжечься, перетащил «жаркое» в рот. – Тьфу! Правда ваша, шкурки свекольные! – Он с отвращением сплюнул на пол. – Гадость какая! Вы б хоть помыли их – комья земли едите! Тьфу! Тоже мне хозяйка! – И, ещё раз зыркнув в сторону холёного, он махнул дряблому и вышел, не попрощавшись.

* * *

Наташа протёрла клавиши и с педантичной настойчивостью ещё раз прошлась по ним – на этот раз сухой тряпкой.

– Всё, можешь садиться, – улыбнулась она.

Рахманинов с признательностью кивнул. Правая рука заиграла одинокую тему-вопрос, который подхватили аккорды левой. Фа минор – тональность трагической страсти, безрезультатной, бессильной борьбы, тональность «Аппассионаты» и Первой сонаты Бетховена, тональность «Зимы» Вивальди, тональность Четвёртой симфонии Чайковского и Первой сонаты Скрябина… Не настолько мрачная, чтобы прослыть беспросветной, но всё же безысходно-печальная.

Вопрос слышался Наташе в этой малой терции и в восходящей за ней реплике по тоническому трезвучию с секстой. Пьеса была давнишняя, он написал её, кажется, через год после выпуска из консерватории[41] – когда умер Зверев. О чём эта пьеса, никто не знал, она так и осталась без названия. Сергей озаглавил её просто – «Романс», но в мелодии, действительно напоминавшей вокальную партию и закрывающей заданный в первой реплике вопрос, Наталье Александровне постоянно слышались повторяющиеся слова: «Ответа нет, ответа нет». Сергей исполнял этот «Романс», когда ему было особенно грустно.

Доиграв, он закрыл лицо руками.

– Тебе плохо оттого, что ты перестал сочинять. – Встав, Наташа погладила его по плечу. – За почти восемь лет ты ничего, совсем ничего не написал, хотя ещё в России начал несколько произведений.

– Неправда. Что же, по-твоему, я сегодня готовлюсь исполнять? Четвёртый концерт и «Три русские песни».

– Это так мало! За восемь лет, дорогой мой! Только сейчас, к двадцать шестому году ты подготовил новую программу! И ни одного романса за всё это время! Тебе нужно, слышишь, непременно нужно писать! Тогда ты оживёшь и перестанешь киснуть почём зря!

– Я утратил желание сочинять, Наташа. Лишившись Родины, я потерял самого себя: у изгнанника, который лишился музыкальных корней, традиций и родной почвы, не остаётся желания творить, не остаётся иных утешений, кроме нерушимой тишины воспоминаний. Я отвык. И вряд ли смогу теперь когда-нибудь писать. Разве что стоит доделать начатое в Москве. И эти извечные аншлаги, концерты[42] – я бы хотел бросить всё, чтобы больше времени проводить с тобой и детьми.

– Ты ведь и так постоянно с нами.

– Нет, не постоянно. Порой я уезжаю в Европу, чтобы просто побыть одному и играть, играть, упиваясь эгоистичной жалостью к своей драгоценной персоне. И всё же как я благодарен тебе! Я бы уже сошёл с ума, если бы не ты. Ты – настоящий мой герой, мой светлый друг, мой добрый гений. Даже научилась готовить мои любимые блюда, когда мы плыли через Атлантику и не хватало денег на кухарку.

– Отчего же тогда ты грустишь? Я ведь всегда буду рядом, всё хорошо.

– Ты-то будешь рядом, а я? Здесь мне нет места. Нет, и не будет.

– Не говори так! Ты жив, и у тебя всегда есть возможность вернуться. Вот Лёля умер, у него действительно нет надежды, а у тебя…

– Там меня теперь называют певцом русских купцов-оптовиков и буржуев, непримиримым и активным врагом Советского Союза. Коммунисты запретили исполнять мои произведения. Если мы вернёмся, они расстреляют нас, как расстреляли друзей Феди Шаляпина. А по поводу Лё… Он хотя бы в действительности умер: ему, пожалуй, лучше, чем мне. Надеюсь. Потому что если и там что-нибудь есть – это страшно. Но знаешь, ведь и на этом свете существуют люди, которые умирают довольно рано – скажем, в сорок пять, как я в восемнадцатом году. Или того раньше. Они умерли, но хоронят их только лет через сорок. Стоит ли так долго ждать? Может, действительно проще вернуться, чтобы уж сразу?

– Перестань, хватит! Мы построим новый дом. Где-нибудь в Швейцарии, тебе ведь нравится проводить там лето? Это и будет наша Ивановка. Мы сделаем всё точь-в-точь как в Тамбовской губернии, и местá поищем подходящие. У озера, по которому ты будешь снова, как в детстве, плавать на вёсельной лодке. Высадим на участке берёзы и слуг наймём только русских. А назовём имение – «Сенар».

– Как?..

– «Сенар». Сергей и Наталья Рахманиновы.

Не вставая из-за рояля, Сергей взял Наташу за руку и с силой провёл пальцами по ладони.

– Не получится. Если что и выйдет из этого – так только обманка, издёвка, карикатура. В Ивановку я всегда стремился. Признаться, и сейчас стремлюсь только туда. Но Ивановки больше нет, от неё остался репей, тёрн да заросли чертополоха. Разве что наши клёны, может быть, выжили. Мотька же писал: в год, когда мы с тобой уехали, наркомат предписал охранять поместье. Губисполком переложил это дело на уездные инстанции, те – на волостные, и вот за какие-нибудь пять лет они разворовали всё – библиотеку, мебель, картины, коллекцию оружия… А флигели и постройки просто сожгли, как и саму усадьбу…

Он заиграл музыкальный момент си минор.

В дверь гримёрной постучались.

– Да-да! – ответил Рахманинов, не переставая играть.

– Сергей Васильевич! – В дверном проёме показалась кучерявая голова пианиста Бенно Моисеевича. – А я думаю, вы или не вы играете! Опять что-то похоронное. Траур по нашей прежней России?

– Разыгрываюсь перед концертом. Вы что-то хотели? – холодно спросил он.

– Ну, не обижайтесь, дорогой мой! Наталья Александровна, вы ведь простите? – Одессит посмотрел на неё, словно ища защиты. – Вы же знаете, я весьма уважаю патриотические чувства вашего супруга и его связь с соотечественниками. Меня, например, крайне трогает постоянная финансовая помощь Сергея Васильевича сыну Римского-Корсакова.

– Меня тоже, – серьёзно сказала Наташа. – Андрей Николаевич ужасно обрадовался, когда Серёжа рассказал в письме, как высоко здесь почитают творчество его великого отца. Что «Шехеразада», «Садко», «Сказка о царе Салтане», «Золотой петушок», «Испанское каприччо» и «Светлый праздник» исполняются разными оркестрами, каждый год вызывая непременный восторг.

– Ещё бы! Всё-таки это Римский-Корсаков! Одна лишь Россия могла воспитать такого могучего художника, – встрял Рахманинов, прервав пассаж.

– И всё же на самого Серёжу произведения Николая Андреевича действуют болезненно. Их исполнение вызывает у него постоянные слёзы.

– Неудивительно, при его-то сентиментальности. – Бенно насмешливо покосился на Сергея Васильевича.

– Странно, что это вас веселит, – заметил Рахманинов. – Между тем вы ведь тоже лишились родины, с которой переплетена музыка Римского-Корсакова. Или вас подобный факт