Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

– Несомненно, – сказал Троянский. – И он давно должен был найти себе другое место.

– Да, я хочу двухэтажную квартиру на Пречистенке, – ответил Артём, растирая кулаками скулы.

– Вы что, ссоритесь? – спросила мать по-прежнему напуганно.

Артёму даже жалко её стало, тем более что Троянский брезгливо не отвечал.

– Я Осипу всё время мешаю, – пояснил Артём, вполне добродушно. – И здесь я ни к месту, и там, где мы работаем, я ему в тягость…

– Там, где мы работаем, – ответил Троянский, нажимая на «мы». – А вот что вы там делаете, я так и не понял.

Артём посмотрел на мать: вот видите, я же вам объясняю.

Мать совершенно неожиданно приняла сторону Артёма.

– Осип, так нельзя, – сказала она очень твёрдо. – Нас теперь учат, что есть законы общежития – и тебе, видимо, некоторое время, пока всё не выяснилось, придётся их соблюдать.

Удивительно, но на Осипа это оказало воздействие – по крайней мере, в нём словно убавили температуру, и он продолжил заниматься тем, чем до сих пор занимался: перекладывать из материнских сумок продукты в свой ящик.

– Давайте лучше я вас покормлю, – предложила женщина. – Меня зовут Елизавета Аверьяновна, и у меня есть борщ – в Кеми исхитрилась сварить и довезти сюда. Тут вот дневальный разогрел, я его за это яичком угостила.

«…А что, борщ же, – подумал Артём, лукаво объясняя себе свою утреннюю покладистость. – К тому же надо всё объяснить Троянскому про кроликов… а то ерунда какая-то…»

– А меня – Артём, – представился он и сбросил с себя покрывало, чем на мгновение смутил женщину – был бы казус, если б он назвал себя и, неожиданно распахнувшись, предстал голый из-под одеяла; но Артём спал одетым и даже в носках.

– Он и в поезде-то не хотел ездить никогда – там посторонние люди, а тут… – по-матерински просто пояснила Елизавета Аверьяновна Артёму поведение сына и обвела взглядом келью.

Артём тоже обвёл: да, мол, посторонние… толпятся…

Борщ между тем пах так, что Артём неизвестно на каких запасах воли сдерживался от желания схватить миску и выбежать с ней в коридор.

– Осип? – выжидательно спросила мама.

Троянский наконец задвинул ящик с утроившимися за утро запасами.

– Да, Артём, я прошу, – чинно сказал он, указывая на стол.

Артём с необычайной готовностью вновь уселся на свою лежанку, ближе к столику.

– Осип, я хочу открыться, – торжественно сказал Артём, глядя, впрочем, на борщ, где плавало лохматое мясо, куском в половину миски. – Одного кролика действительно забрали красноармейцы. Но другого – задрал кот.

– Что же вы молчали! – всплеснул Осип руками. – Мы бы приняли меры! – он даже засмеялся, что вообще было ему несвойственно. – Этот жулик наловчился залезать через слуховое окно, представляете? Он сегодня ещё одного крольчонка задушил. Мы были готовы его убить! Но в нашей среде, к сожалению, никто не способен на это.

– Да о чём вы? – с улыбкой спросила Елизавета Аверьяновна и положила в борщ сметану.

Во рту Артёма сразу накопилось столько слюны, что он не смог говорить.

Первая же ложка ударила в голову так, словно Артём залпом выпил чудесной, пламенной, с царского стола водки, а потом сам царь жарко поцеловал его, скажем, в лоб.

Артём одновременно вспотел и стал полностью, до последней жилки, счастлив.

Счастье это желало длиться и длиться.

Этот борщ был не просто едой – он был постижением природы и самопостижением, продолжением рода и богоискательством, обретением покоя и восторженным ликованием всех человеческих сил, заключённых в горячем, расцветающем теле и бессмертной душе.

Они съели по три тарелки, пока бидон не опустел.

Несколько раз Артём едва не перекусил свою ложку.

Елизавета Аверьяновна тем временем достала из своих сумок халву – издающую тихий, сладкий запах, похожую на развалины буддистского храма, занесённого сахарной пылью.

Допив через край остатки борща и пальцами подцепив листик капусты, другой рукой Артём потянулся к халве, и Осип – со своей стороны – тоже.

Они в четыре руки разломали этот храм и немедленно стали поедать его осыпающиеся обломки. Артём чувствовал на губах соль, жир, липкую прелесть халвы, восторг, упоение.

После халвы они ещё съели по три пышных, сладострастных булки с домашним яблочным вареньем и наконец насытились.

– Как вы тут живёте, расскажите мне теперь, – вкрадчиво попросила Елизавета Аверьяновна: было видно, что вопросов у неё накопилось сто, или даже тысяча, а она пока лишь один выложила.

– Вы бы сами хоть чего-нибудь поели, – вспомнил Артём. – Давайте я чайник вскипячу.

– Не надо, я термос принёс… – сказал Осип, доставая термос из своей сумки, раскрыл его, принюхался: – Тёплый… Вполне.

– Он сам сделал термос, – похвалил Осипа Артём.

– Он всегда был выдумщик, – сказала Елизавета Аверьяновна, протирая кружки. – Ещё когда в гимназии…

– Здесь никогда не было глубокой жизни ума, – вдруг перебил её Осип. – Трудовая коммуна, хозяйствование – да. Христос являлся? Быть может. Но русская мысль тут всегда спала – одни валуны вокруг, какая ещё мысль. И Эйхманис эту мысль не разбудит: всё, чем он занимается, – кривляние.

Артём картинно поджал губы и внимательно оглядел дверь.

Елизавета Аверьяновна с улыбкой посмотрела на сына, потом, уже переставая улыбаться – на Артёма, и затем, уже с мольбой и печалью в глазах, – снова на Осипа.

– Но ты же работаешь, – сказала Елизавета Аверьяновна, – и очень успешно.

– Артём, знаете, что Соловки по форме похожи на Африку? – спросил Осип; видимо, у него шла какая-то непрестанная борьба с матерью, густо замешанная на обожании. – Не замечали? Соловки – вылитая Африка. А мы тут – чёрные большевистские рабы.

– Фёдор Иванович сегодня разговаривал со мной, – тихо, стараясь быть весомой и услышанной сыном, сказала мать, но обращаясь отчего-то к Артёму. – Фёдор Иванович говорит, что Осипу необходима командировка – с целью продолжения научной работы. И он готов отпустить его – под моё честное слово.

– Это мне нравится, – сразу же, как будто заранее придумав ответ, крайне язвительно воскликнул Троянский. – Здесь я на консервации. Работы, по сути, никакой. И вот меня, как мясную консерву, распечатают и скажут: «Птица, лети!» Я немного полетаю, потом вернусь, и меня опять закатают в консервы. Как прекрасно, мама.

«Зачем он злит свою мать, какой болван… Такой обед портит», – думал Артём, рассеянно улыбаясь.

Елизавета Аверьяновна изредка взглядывала на него и тоже словно пыталась улыбнуться, всё ожидая и никак не умея дождаться, когда всё происходящее обратится в шутку.

– Мне тут давеча Эйхманис, – продолжал Троянский, похоже, испытывая удовольствие от своей, хоть и перед матерью, дерзости, – цитировал, не поверите, письмо Пушкина Жуковскому. Пушкин пишет… сейчас… – и Троянский пошевелил в воздухе пальцами, вспоминая, – «…шутка эта пахнет каторгой. Спаси меня хоть крепостью, хоть Соловецким монастырём». Знаете, зачем цитировал? Затем, что он искренне уверен, что спасает нас. Съедая – спасает!

И Троянский оглядел всех с таким видом, словно они