Заблуждения - Агата София

Заблуждения

Примечания и сокращения:

MC – master of ceremony. Автору представляется, что озвучивание сокровенных мыслей похоже на ритуал. Без них можно, но чего-то не хватает.

Совочки – наполнены любовью и нежностью, не из-за идеологии, а из-за благодрности исполнителям этой самой идеологии, которые, стремясь к достижениям, высотам и прочим осчастливливающим все человечество вещам, не выкорчевали, не уничтожили исконное российское, патриархальное, милое сердцу ощущение житья-бытья, со всеми вытекающим материальными и совсем не материальными величинами.

Сны. Обманчивое, а иногда и очень приятное, ощущение управления реальностью.

Притчи Суфия — дар.

Большая девочка — отрывки из повести

st Адам II — отрывки из повести

MC Искушение

Написал, Создал, Соткал, Сотворил!

Дрожишь, обессилев на мгновенье, левитируя в совершенной красоте,

осознав, приняв, испытав в себе обжигающую силу животворящей благодати откровения.

Но, что же тебе еще?

Что тебе?

Неужто, тебе Радость Творения недостаточна, мала, не дай Бог?

Тебе нужно Признание.

А не есть ли оно, Признание, как факт, поклонение Искушению в образе сочной/вялой трансличности – вульгарной капризной девкиguy с дурным вкусом, узким тазом и утробным воплем:

«Ну, удиви меня!»?

Или одеяло оно пуховое, облаком невесомым защищающее запеленывающее и убаюкивающее тебя,

дарящее тебе молочное состояние несмышленого покоя,

и абсолютной уверенности в любви и милости мира к тебе,

не основывающейся ни на каком человеческом опыте.

Птица

Ежеминутно, мир орет тебе в уши всякую ерунду, в основном, замечаешь, азбучные истины.

Это способ взаимодействия мира с тобой?

Нет.

Ты здесь ни при чем.

Мир не взаимодействует ни с кем, у него нет такой функции, он – фантом.

Слушать мир безрассудно, слушать себя опасно.

А что делать, в конце концов, ты его часть.

Если ты ошибаешься, делаешь неправильные выводы, поворачиваешь не туда, ляпаешь не то, свершаешь фатальное что-то, мир поправит тебя, поддержит, убережет?

Нет. Ты ему – никак.

Мир – спелый гранат.

Он манит познать себя и растрескивается под двоими пальцами, выпуская сок – кровь. Совсем немного сока, зерен много. Они все одинаковые.

Люди все одинаковые и все с ровными как у зерен краями. Если ты этого не видишь – наверное, не так смотришь.

Большинство тебя не осудит, ему наплевать.

Те, кто осудит по совести – вонючие морализаторы с большими карманами, полными мелких грешков. А они – то оказались лучше тебя, дальновидней, чище! Триумф как незавершенный Гештальт.

Те, кто будет судить тебя за деньги и даже по закону, рискуют вечной жизнью, поэтому государство им постоянно индексирует зарплату.

А вот сам себе ты суд единственный, неотвратимый и неоканчиваемый. И когда это доканывает настолько, что ты орешь в небо: " Хорош! Зовите уже палача!", тебе вежливо отвечают: "Извини, бро. Тут, на Земле, такое… Привыкнешь, так многие, если не сказать – все так живут."

"Надо любить людей! Надо любить себя", – требует мир.

Зачем фантому столько любви…

Среда

Как по мне, то, что стихи пишутся от любви или по горячим любовным поводам – большое заблуждение.

Любовь, она ж вообще… такая.

Придет, сядет тихонько в сторонке, на подоконник, например, с ногами заберется, на широкий такой, как в детстве в бабушкином-дедушкином доме. Ноги под себя подожмет, потому как зябко от окна: стекло холодное, рамы старые, хоть бумагой стыки заклеены, а все равно дует. Она в окно посмотрит, а за окном снег, снег. Хлопья крупные, влепляются в стекла. Влепляются- влюбляются. Вдруг, как вспомнит чего, да и спрыгнет на пол, танцевать. А и то: музыка в ней зазвучит громко, только… одна она ее услышит. Руки раскинет, весь мир бы обняла, да и поплакала бы от счастья. К чему? Да, ни к чему, любовь же… она такая.

Минута-другая

– А! Вот мое место! Здрасте! – в дверь купе просунулась голова молодой женщины с искусно уложенными волосами, изображающими небрежность прически. Она присела на полку напротив меня и плюхнула рядом средних размеров дорожную сумку-саквояж.

Я не обрадовалась. Не сезон на южном направлении, я решила, что в купе вагона СВ окажусь одна, а тут такое соседство. Досадно.

– Наташа! – звонким голосом отрапортовала она и вопросительно посмотрела на меня, ожидая услышать мое имя.

– Ирина Геннадиевна! – сухо представилась я.

– Через сколько, не знаете? – Наташа стала рыться в небольшой дамской сумочке, не сняв ее ремешок с плеча, наконец вынула из нее телефон, посмотрела на него и положила обратно. – Я же отключила… Забыла! Сколько еще до отправления?

Я резко выбросила вперед левую руку, чтобы наручные часы сразу выползли из-под рукава кофточки.

– М-м-м… Восемнадцать минут осталось, ответила я на вопрос Наташи и уставилась в окно, но унылая картина полупустого перрона совсем не привлекла меня.

На столике, сервированном белыми пузатыми чашками и блюдом с несколькими упаковками печенья, лежал журнал, я потянулась за ним в ту же минуту как Наташа сделала то же самое. Наши руки соприкоснулись, и я отдернула свою.

– Извините. Хотите почитать?

Я ожидала вежливого отказа, ведь, по правде говоря, ей было чем сейчас заняться – она еще свой багаж не убрала с полки.

– А что там? – Наташа схватила журнал, взглянула на обложку, воскликнула: «Ну что это? Специально, что ли?» – и бросила журнал на столик.

«Истеричка какая-то!» – подумала я и решительно взяла журнал со столика. На обложке красовалась фотография известной певицы N с ее новоиспеченным мужем, моложе певицы, о чем гласила подпись под фото с предложением прочитать подробности об этом союзе на странице такой-то.

– Ну так… Это теперь модно, – как можно менее наставительным тоном сказала я.

Стоило мне промолчать. Наташа мне не понравилась с первого момента и меньше всего я хотела, чтобы она приняла мои слова за приглашение к диалогу, но именно это и последовало.

– А предположить, что это любовь невозможно, не так ли?

– Предположить? Любовь? Не смешите меня! – мне кровь ударила в виски – как меня затрясло от ее слов: она, конечно, уверена, что разбирается в этом, так же как в искусстве, медицине и так далее.

– Я знаю вас!

– Меня? – я искренне удивилась от абсурдности такого утверждения, но не желая показать ей насколько взбешена ее наглостью и явной ограниченностью, что она обнаружила ранее своими глупыми заявлениями (ну не наивность же это?), заставила себя улыбнуться. Я