Снежные дни сквозь года - Дарья Трайден

Дарья Трайден

Снежные дни сквозь года

© Д. Трайден, 2026

© О. Васякина, послесловие, 2026

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2026

© ООО «Новое литературное обозрение», 2026

Совпадения

Сообщение отправили маминой подруге, потом переслали матери, и так оно наконец дошло до меня. Похороны будут завтра. Я испытала ужас сразу от двух вещей: от того, что ее больше нет, и от того, что я узнала об этом лишь чудом. Упорство незнакомой мне женщины, которая продумала долгую цепочку доставки сообщения, было неожиданно щедрым, необязательным, и его легко могло бы не случиться.

Название моего маршрута длинное, оно не помещается на табло. Среди статичных надписей слова «Коммунары – Гродно» бегут и бегут, и конец никогда не виден одновременно с началом. Как жизнь с ее постоянным ускользанием от композиции и связности, этот текст никогда не дается весь целиком, не позволяет схватить смысл быстро и без усилий. Второй путь, вторая платформа. Два плюс два – четыре. Она умерла четвертого. Я родилась четвертого. Она умерла четвертого декабря, а мой отец – пятого. Мозг пытается распознать паттерн и приписать ему тайное, глубокое значение. Хочется, чтобы смысл возник изнутри тупой пришибленности и недоверия, которые вызывает во мне смерть, кристаллизовался самым простым образом – взламыванием шифра, заготовленного вселенной. Но каждый раз, когда я поддавалась и начинала искать ключ, оказывалось, что никакого шифра нет, и совпадения, так старательно накопленные, ничего мне не дают. Разве что напоминают о моем сходстве с матерью, которая многие годы рассчитывает аспекты планет в натальных картах и соединяет непонятные мне знаки, расставленные по окружности.

У лестницы на вторую платформу – размытое пятно крови. Пятно круглое – возможно, след от удара головой. Сегодня моя собака вырыла из-под снега чей-то череп. Мрамор вокзальных ступеней похож на перемороженное жесткое мясо. Образы разъятого, поврежденного тела обступают меня, не связываясь, однако, с той смертью, из-за которой я забираюсь по обледенелой раскладной лесенке ночного поезда. Я не могу представить ее мертвое лицо, поэтому возвращаюсь к тайнописи вселенских знаков. Простые числовые совпадения исчерпаны, и мысль собирает то, что связано с ее именем. Начало Троянской войны. Пенсионерка-отравительница из русского фильма. Древняя Греция. Обряды, сопровождающие выращивание льна. Река в Сибири. Стандартная картинка для проверки алгоритмов обработки изображений. Я вспоминаю и ищу. Открываю трактат Павла Флоренского об именах, читаю его уверенные поэтические обобщения, торжественность слога убаюкивает мое беспокойное собирательство. Мне нравится, что текст замкнут на самом себе, не стремится что-либо обосновывать и доказывать – он построен так, будто реальный мир абсолютно равен частному впечатлению о нем. Сейчас это похоже на правду: читая о Луне, я вижу ее сквозь толстое стекло поезда.

В соседнем купе шумно. Женщины включают видео на своих телефонах, спрашивают, где стаканы, иногда матерятся. Они приезжали на концерт Анны Асти, которая сейчас очень популярна, и теперь возвращаются домой. Мне не мешает шум. Засыпаю, закрыв лицо пуховиком – от того, что среди казенного белья есть своя вещь, спокойнее. Утром выхожу в морозный гродненский воздух, поднимаюсь в пустую квартиру и ложусь на сложенный узкий диван. Можно поспать еще два часа.

В эту квартиру мы переехали, когда мне было четырнадцать. Здесь я слушала унылую подростковую музыку, сюда вызывала милицию, здесь толкала пьяного отчима, орала на мать, стучала в соседские двери, прося помощи. Здесь я делала уроки и готовилась к олимпиадам. Отсюда я звонила ей. Спрашивала, в котором часу можно будет зайти показать задания. Коротко отвечала на ее вопросы. Эта квартира была местом взросления, и, возвращаясь сюда, я вспоминаю, почему я такая, какая есть. Наши с Еленой отношения также переживали переход из одного времени в другое, смену статусов и конвенций, поэтому они не просто еще один предмет моей памяти, но ее конструктивный признак, природное условие, включенное в систему всех расчетов. Мы никогда не обсуждали то, что происходит у меня дома, однако она стала моим спасением от этого – и от многого другого.

В цветочном прошу десять роз персикового цвета – я уже приносила ей такие. Продавщица говорит, что так много не будет. Беру белые. Продавщица вынимает их из напольной пластиковой вазы и, уложив на вытянутых руках, показывает размер букета. Прошу добавить еще четыре. В самый раз – интересно, что это означает в отношении неживого? Я несу эти розы не для того, чтобы порадовать дорогого мне человека. Никто не будет держать их в прохладной воде с таблеткой аспирина, никто не подрежет загнивающие концы стеблей. Я не хочу впечатлить других пришедших. Тогда чего я хочу, что пытаюсь выразить этими цветами?

Иду к церкви святой Марфы. На крыльце стоят мужчина и две женщины. Заглядываю им в глаза, показывая, что я это я. Они не подходят и, кажется, не замечают моих настойчивых взглядов. Топчусь на улице, потом вхожу внутрь. Церковь полна. Идет служба, но гроба нигде не видно. Соображаю медленно, поэтому не двигаюсь с места: может, его принесут позже? Мимо проскальзывает улыбающаяся женщина, наклоняется к моим цветам и радостно их хвалит. Наконец я понимаю, что пришла не туда. Выхожу на улицу и звоню. Оказывается, нужно не в саму церковь, а в маленькую капличку по соседству.

В капличке тесно. Я с рюкзаком: после похорон нужно вернуться в Минск, поэтому все вещи должны быть при мне. Я ношу рюкзаки только в поездках и не люблю их, но сейчас этот предмет вызывает особенно острое чувство неловкости: кажется, что я снова школьница, но вместо ее кабинета почему-то гроб и мрамор, вместо нее самой – круглое расплывшееся лицо и костюм странного бледно-зеленого цвета, который она никогда не носила при жизни. Скорее всего, наряд выбран из ассортимента похоронного дома. Белый платок с мелкими розовыми цветами просвечивает – плетение нити слишком редкое. Кажется, что ее голова повязана больничной марлей.

Начинаю различать лица. Почти все здесь – мои учителя. Снова со стыдом думаю про плотно набитый рюкзак, представляю со стороны всю свою неловкую зимнюю фигуру, укутанную в пуховик. Я кажусь себе маленькой, собранной из случайных и жалких деталей. Анна Андреевна, моя бывшая классная, стоит напротив, в изножье гроба. Она избегает моего взгляда умело и спокойно. Расфокусировав зеленые глаза, она вглядывается в нечто за моим плечом, скользит по лицам вокруг, не касаясь