Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова

Дома оставались жёны. Книга первая

I

Два с половиною месяца шла война, а в Михайловском произошло столько перемен, сколько не случалось прежде и за год. Внешне все было как будто на месте: улицы деревни, как и обычно в горячие дни уборки, были пусты, вся жизнь была перенесена в поле, охватывающее необозримой ширью две ровные шеренги деревянных изб; изредка тишину нарушал дробный перестук колес подпрыгивающего ходка бригадира МТС или поскрипывание телеги водовоза. Как и всегда в это время, в маленьком тряском газике носился по степным дорогам директор МТС Рожнов, проверял работу трактористов, ругался за каждый лишний килограмм истраченного горючего, волновался за только что вышедший из ремонта комбайн.

Все было как и всегда, но любой из жителей Михайловского мог бы рассказать, как резко изменилась линия судьбы каждого из них и пошла совсем не тем путем, какой складывался в течение многих лет. Все тронулось со своих мест. Уже пятнадцать самых крепких, молодых уральцев из местного колхоза были заброшены вихрем войны на рубежи украинских рек или белорусских лесов, уже пришло с фронта первое письмо от председателя Андрея Пахомовича Веточкина, который три года уверенно вел большое колхозное хозяйство.

Опустевшие места заняли другие, в свою очередь оставив брешь, впрочем, тоже вскоре заполненную людьми. Из этих последних многие уже не думали, что им придется, позабыв о старости и болезнях, снова становиться в строй. Так случилось с глухим старым Ефимом, которого поставили конюхом, после того как Степана Сырова избрали председателем колхоза. Меньше всего сам Степан думал, что ему когда-нибудь придется стать председателем колхоза. Да разве только одного Степана жизнь повернула совсем в другую сторону! Егор Васильевич Вешнев, уполномоченный по заготовкам, юркий, неугомонный старикашка, в первые же дни войны стал председателем сельсовета и сразу почувствовал себя как рыба в воде — он давно тосковал по большой, ответственной должности.

Максим Захарович Рожнов накануне войны добился перевода в Шадринск. После смерти жены его потянуло в родные места. Как он ни старался, так и не мог заполнить образовавшуюся пустоту и побороть горечь воспоминаний. Теперь за два месяца он успел забыть о несостоявшемся отъезде в Шадринск, об отказе послать его на фронт и с беспокойным, тревожным чувством наблюдал за всем, что происходило в Михайловском колхозе. Это был самый большой колхоз из куста, обслуживаемого МТС.

Директор МТС только что объехал все поля второй бригады и возвращался вконец расстроенный и озабоченный. На громадном участке второй бригады пшеница так и не поднялась после июльского ливня — колос был хороший, полный, но так низко полег, что нечего было и думать об уборке комбайном.

Максим Захарович вел машину, почти не глядя на дорогу. Свежий ветерок врывался в открытое окошко кабины, ерошил его густые кудрявые волосы. Он не заметил, как угомонилась пассажирка, сидящая позади него. Она задала ему несколько вопросов, на которые он не ответил, и, задремав, улеглась на сиденье, подложив под щеку маленький, не совсем чистый кулачок.

Максим Захарович подъехал к дому уже в сумерках, взял на руки сонную Танюшку и передал сестре. Феня заворчала:

— Что это ребенка целый день в машине трясешь? Небось, голодная?

— Трактористы накормили.

Попросил Феню, пока он будет ужинать, послать уборщицу конторы за председателем колхоза и бригадирами.

— Опять совещание? — спросила Феня.

Он не слышал вопроса сестры, хотя и посмотрел на нее усталыми, покрасневшими глазами. «Опять, наверное, на всю ночь», — подумала Феня и с сожалением посмотрела на похудевшее обветренное лицо брата.

Максим Захарович ел быстро, с аппетитом сильно проголодавшегося человека. Закончив ужин, он прошелся по комнате, заложив руки за спину. Под его тяжелыми шагами тонко поскрипывали узенькие крашеные половицы. Он подошел к небольшому столику и вытащил из-под стопки книг толстую папку. В ней лежали четыре общих тетради, исписанные крупным, размашистым почерком. Рожнов с сожалением полистал тетради. Пожалуй, еще пару таких тетрадей — и можно было бы закончить, но времени совершенно нет. Ни днем, ни ночью. С полгода назад, он начал писать «Памятку молодого тракториста». В самых подробных учебниках не найдешь всего, что можно извлечь из повседневного опыта, из практики работы передовых трактористов. Кое-что замечено и усовершенствовано им самим, Рожновым.

У Максима Захаровича не было широкого плана насчет издания своей книжки. Он хотел отпечатать все это на машинке для Михайловской МТС. Но теперь придется пока оставить. Многое придется оставить. Вот и это…

Рожнов вытащил из ящика стола тоненькую брошюру — программу первого курса заочного отделения университета, полученную перед самой войной.

— Сейчас придут, — сказала Феня, входя в комнату.

— Да? — коротко отозвался Максим Захарович, наполнил кисет махоркой, надел фуражку и пошел к выходу.

— Максим! Когда же ты придешь? Ведь сегодня ночь не спал…

— Приду. Куда я денусь? — пошутил он и подмигнул сестре. — Разве приютит какая…

— Тебя приютишь эдакого… шатущего…

Феня любовно обвела взглядом крепкую фигуру брата.

В маленьком кабинете Рожнова уже сидели четверо: председатель колхоза Степан Сыров с двумя бригадирами и секретарь партийной организации МТС токарь Андрей Сыров. Они молча встретили появление Рожнова. Мошков, бригадир второй бригады, нервно пригладил свои и без того гладкие реденькие волосы неопределенного цвета. Он догадывался, о чем будет разговор. Максим Захарович снял фуражку и осторожно опустил ее на стол, вынул кисет и подвинул его на край стола, молча приглашая закуривать. Все потянулись к кисету — табак все реже появлялся в магазине сельпо.

Максим Захарович привычным движением зачесал волосы растопыренной пятерней и без предисловия сказал:

— Весь Гуляйский массив нужно убирать вручную.

Нелегко было Рожнову сказать эти слова. Он, яростный сторонник самой широкой механизации в сельском хозяйстве, ясно представлял, сколько тяжелого труда будет стоить уборка вручную такого громадного участка. То, что комбайну на неделю, людям едва ли удастся сделать за две.

Мошков помрачнел. Гуляйский массив в его бригаде. Он, конечно, предвидел, что по такому полегшему хлебу комбайн не пойдет, но все еще ждал решающего слова Рожнова. Чаще других Мошков наведывался в мастерские — следил за ремонтом жнеек и лобогреек. Еще с середины июля, после ливня, он понял, что всю эту примитивную технику придется бросить на поля второй бригады. Случалось это и раньше, но никогда не было связано с такими трудностями, как теперь. Вчера еще семь человек получили повестки о мобилизации на фронт. В бригаде оставались считанные мужчины. Мошков