Найди меня в стране, которой нет - Елена Валерьевна Бурмистрова

Елена Бурмистрова

Найди меня в стране, которой нет

1987 год

В Останкино сегодня случился переполох. Все поздравляли с днем рождения главного редактора информационной программы «Время». Он смущался, краснел и приглашал на чай в свой кабинет каждого, кто пожимал ему руку. Была и еще одна причина для торжества — рождение первой ночной передачи в «ЦТ СССР» — в эфир выходила развлекательная программа «До и после полуночи», ставшая впоследствии знаковым событием, перевернувшим представление телезрителей о современном телевидении. Все волновались, поздравляли коллег и ведущих этого непривычного шоу для советского телевидения.

— Весна́, ты домой идешь? — спросил молодой человек девушку, которая сидела за огромным столом и что-то писала.

— Максим, сколько тебе раз говорить, что я не ВеснА, а ВЕсна?

— Мне кажется, что Весна́ звучит наряднее.

— В общем, не до тебя, работы много. Мне в эфир еще выходить.

— Все забываю у тебя спросить, откуда такое имя?

— Это сербское имя, мой отец был из Белграда.

— Ничего себе! Как это ты в те времена умудрилась себе такого отца заиметь?

— Да никого я в итоге не заимела! Отец погиб в автокатастрофе сразу после моего рождения, а мама умерла, когда мне было десять лет.

— Где-то же они встретились? Сейчас проблема поехать за границу, а двадцать с лишним лет — это же вообще фантастика!

— Отец был дипломатом. Он работал в посольстве. Мама — успешная журналистка. Познакомились они на каком-то приеме. Она очень хотела, чтобы я его не забывала, и каждый вечер рассказывала мне историю их любви, но я была ребёнком и слушала ее не очень внимательно. Практически половину ее рассказов я уже не помню. Они расписались в посольстве, и его сразу перевели в Белград. Мама переехала к нему в Югославию. А когда пришло время меня рожать, вернулась одна в Москву. Больше они не виделись. Ей пришло письмо с уведомлением о его смерти, когда мне было три недели.

— И она не поехала на похороны? — удивился Максим.

— Телеграммы не было. В письме сообщалось, что похороны уже давно состоялись. Да и куда ехать с грудным ребёнком?

— Странно все это, не находишь?

— Даже если и странно, то сейчас ничто уже не имеет никакого значения.

— Имело с самого начала. Он же твой отец! Почему не было никого наследства? Почему ты воспитывалась в детском доме? А бабушки? Дедушки?

— Я не знаю. Бороться в десять лет за наследство у меня не хватило бы ума. Да и что теперь говорить!

— Я не о тебе говорю. А мама? Она чего ждала десять лет?

— Мама сразу замкнулась и ничего не хотела делать. Она словно сама умерла вместе с ним.

— И вы не ездили в Югославию? Может, могилку посетить? Вдову югославского гражданина могли выпустить спокойно за границу, я думаю.

— Нет. Она слышать ничего не хотела. Мне казалось, что она даже злилась, когда ей что-то о нем говорили. Но, вероятно, мне это только казалось.

— Весна, тебя в гримерку приглашают, — сказала милая девушка, заглядывая в дверь.

— Ну вот! Заболтал ты меня, я ничего не успела.

— Ты что, сама себе тексты правишь? — удивился Максим.

— Нет, вычитку делаю. Пока. Увидимся завтра. Я убежала.

* * *

Передачу вести было сложно. Именно сегодня было сложно, потому что нахлынули воспоминания и грустные мысли. Почему мама так и не связалась больше с его родными? Она же действительно всех их знала. Почему не побеспокоилась о ее будущем? Почему не поехала в Белград? Весна знала, что у отца был частный дом с садом, расположенный в 16 километрах от храма Святого Саввы и выставочного центра Белграда. Это же и мамин дом, получается. Все это не давало Весне расслабиться и довести спокойно эфир. Оператор закатывал глаза и показывал кулак. Весна кое-как довела эфир до прогноза погоды и вышла из студии.

— Что с тобой? — спросил Глеб, помощник режиссера.

— Приболела немного, — ответила Весна.

— Давай сходим в ресторан сегодня. Я приглашаю.

— Нет, я вечером буду занята.

— Ты хочешь сказать, что ночью будешь занята? Уже десять вечера.

— Глеб, у меня и правда, дела, не обижайся.

— Хорошо, но предложение в силе. Надеюсь, что я тебя уговорю. «Кропоткинская 36».

— Что «Кропоткинская 36»? — не поняла Весна.

— Это частный ресторан. Он только что открылся. Говорят, что там такие блюда, что не оторваться.

— А цены? Оторваться? — улыбнулась Весна.

— Я приглашаю, значит, оторвемся.

Глеб давно и безуспешно ухаживал за Весной, над ним уже откровенно подшучивала вся съемочная команда, но он не отступался.

— Я все равно на ней женюсь, — говорил он всем подряд.

— На свадьбу не забудь пригласить, — снова и снова смеялись коллеги.

Весна приехала домой и, не раздеваясь, вытащила из маминой любимой тумбочки пачку документов и писем. Она не в первый раз просматривала эти бумаги, но ничего важного там не было, кроме их единственной совместной с отцом фотографии, сделанной в Белграде на крыльце отцовского дома. Весна начала укладывать их обратно, но тут ее палец зацепился за что-то железное, и в эту же секунду со скрипом открылась задняя стенка. Весна с замиранием сердца протянула руку глубже, в открывшееся пространство, и вытащила оттуда большую стопку писем. Это были письма отца. Конверты, которые она держала в руках, были международные. Марки, приклеенные на конвертах, не оставляли сомнения, что письма были из Югославии. Все письма были уложены в хронологическом порядке. Она осторожно открыла самое первое, датируемое мартом 1955 года.

Моя прекрасная Татьяна, мне так нравится тебя называть «прекрасная Татьяна»! С того момента, как в нашей стране наконец-то ответили согласием на советское предложение обменяться послами, я не находил себе места от радости. А ведь тогда я еще не знал тебя! Как я был рад, что в твоей стране прекратилась анти-югославская пропаганда! Я подсознательно любил могучий и великий СССР! Я день и ночь учил ваш язык, чтобы поехать туда. Словно все так складывалось, чтобы мы встретились. И мы встретились. Сейчас я снова был вынужден вернуться на родину, но ты жди меня, я через год обязательно приеду. Я улажу тут все свои дела и приеду. Я только боюсь, как бы снова отношения между нашими странами не ухудшились, ведь Югославия не собирается возвращаться в социалистический лагерь, в то же самое время, не идёт также и речи об отречении югославов от социализма и переходе к капитализму. Зато пока все нормализуется, и я