Кабак - Василий Викторович Казаринов

Василий Казаринов

Кабак

У автора был прекрасный почерк. Буквы маршировали из-под пера и выстраивались друг другу в затылок: подтянутые, идеально друг к другу подогнанные, вымуштрованные, как солдаты из роты почетного караула, и слегка наклонные. Писал автор трудно, подолгу обсасывая, вытачивая и полируя мягкой бархоткой всякую фразу и уж тем более реплику, поддерживая себя в раздумьях мерным постукиванием перевернутой ручки по столешнице - в этом ритмичном аккомпанементе слышалось что-то от тиканья метронома, задающего всему, что выходило из-под пера, четко рассчитанный интонационный и настроенческий размер.

Тем не менее начало очередной вещи складывалось на удивление легко: усевшись вечером за рабочий стол, автор включил большую, старомодного вида лампу с зеленым плафоном, рассеивающую мягкий и плавный - типично библиотечный - свет, достал из ящика стола стопку отменной бумаги и быстро, без долгих раздумий, отчеканил на чистом листе своим курсивом:

«Мужчина и женщина встретились случайно в городе, улицы которого были пропитаны запахом жженого угля, она спросила: «Дорогуша, сигаретки не найдется?», и очень скоро у них завязался роман».

Он подумал, стоит ли вставлять в текст упоминание про обрывки агитационных плакатов, которыми шелушились стены здешних домов, но передумал - это и так ясно.

Он быстро продвигался вперед в работе, старательно отливая курсивом - жесты, позы, реплики - и как-то ночью, дней через десять после начала работы, он отложил ручку в сторону и с оттенком удивления посмотрел в черное и влажное окно. Он вдруг понял, что текст летит вперед слишком уж быстро, не требует привычных затрат энергии и не мучает, как это бывало прежде, когда всякая исписанная страница давалась с трудом и была тяжела, словно курсив в листе отливался не чернилами, а наборным типографским свинцом.

- Сукин сын, - ласково произнес он, обращаясь к одному из своих персонажей. - А с тобой легко работать... Наверное потому, что ты вечно жил в этом своем идиотском придуманном мире. Тебе легонько намекни на возможный ход сюжета, и ты сам начнешь его отыгрывать.

Он закурил и, всматриваясь в свое размытое отражение, висящее, как бездомная и бесплотная душа грешника, в плоскости оконного стекла, спросил:

- Вот интересно, чем ты сейчас на самом деле занят? Пьешь, наверное, по обыкновению?

Пока не пью, но собираюсь. Потому что на это страшно смотреть. Похоже, парень угодил в руки профессионального мясника с изощренной фантазией, который долго трудился над ним, скрупулезно пластая ткани, неторопливо и обстоятельно препарируя кишки, легкие, сердце, селезенку, поджелудочную железу и что там еще у человека внутри есть.

Меня чуть не стошнило - казалось, от глянцевой фотобумаги исходит трупный запах.

Если бы я знал, что это только начало и что нечто такое мне придется увидеть еще - и не раз и не два.

Я отвел взгляд и уставился на реквизированную у нас литровую бутылку водки. Созерцание жидкости, таящей в прозрачных глубинах могучие духоподъемные силы, успокаивало.

- Не терпится принять? - усмехнулся человек в штатском.

- Угадал...

Он зевнул:

- Устал...

И то: усталость распустила под глазами свои лиловые знамена, а в целом лицо цвета булыжного; лет ему на вид под сорок, он сухощав, подтянут, и странным образом сумел сохранить во внешности черты стодвадцатирублевого инженера образца конца семидесятых годов.

- Ладно, - встряхнулся он. - Что там делали?

- У ларьков что ли?.. Так известно что, - я кивнул на запотевший литровый сосуд. - Был повод. Девять дней минуло с поминок одного нашего товарища, и надо было - помянуть. Взяли. Как раз в той палатке, у которой мы сколько-то там дней назад душевно пили с одним негритосом болгарский «Слънчев Бряг» из горлышка, но нам помешал сержант милиции. Негритос - у него славное и благозвучное имя Сикоко Мамаду - сбежал. Он так стремительно понесся в темноту, что, по моим подсчетам, к текущему моменту успел добежать до Кейптауна. А мы с сержантом мило потолковали за жизнь.

- Ага, - усмехнулся он. - Я сам иной раз люблю с каким-нибудь сержантом поговорить о вечном,

- Напрасно вы иронизируете. Он в самом деле оказался милым парнем. Собственно, он и препроводил нас сегодня сюда. Присмотрелся ко мне, секунду поразмыслил, потом спросил: «Это ты тут с негром пил?» Ну, я, а что, нельзя? Я ж не из Ку-клукс-клана. «Значит ты, - обрадовался почему-то сержант. - Пошли со мной». Мы и пошли.

И пришли. И сидим тут напротив усталого человека в штатском, который, подперев висок ладонью, созерцает блуждание бледно-голубых тонов в наклейке и бормочет себе под нос: «До Кейптауна, говоришь... Не знаю, не знаю, а уж до Одинцовского района добежал. Это точно.»

Очнулся он от парения где-то вне этих казенных унылых стен нескоро; выпрямился, резко выдохнул, уперся в меня жестким взглядом:

- Значит так. Сейчас ты мне подробно и обстоятельно расскажешь, чем занимался... Ну, скажем, эти последние несколько дней.

Легко сказать... Значит, были поминки - пили, произносили грустные слова, жевали кутью, потом вот с этой женщиной, что сидит сейчас на жестком стуле справа, поехали за город, у нее в подмосковной деревне дом есть. По дороге?.. Ничего не было по дороге, вот разве что притормозили под каким-то железнодорожным мостом.

- Что-что? Под мостом? А до кустиков добежать не сподобились?

- А мы не затем там притормозили.

- А зачем?

- Сам не понимаю...

Я прикрыл глаза, восстанавливая в памяти этот эпизод - она вдруг хватает меня за руку и увлекает за собой, мы бежим, наконец оказываемся в темном, пахнущем сыростью и плесенью арочном проеме под мостом, и так стоим, прижимаясь спинами к холодному бетону. «Сейчас, вот сейчас...» - порывисто, в ожидании какого-то восторга, дышит она, задрав голову, и вслушивается в шум надвигающегося поезда. А поезд ближе, ближе, и вот уже вокруг нас клубится чудовищный, рвущий барабанные перепонки, грохот, и когда этот водопад кувыркающихся звуков набирает полную мощь, она, слегка присев от напряжения, начинает истошно орать».

- Это ее была блажь, ей захотелось поорать, когда сверху поезд грохотал. В целом доехали без приключений. Сходили в церковь, свечку за упокой души поставили. Потом вернулись домой и приступили к титаническому труду - начали писать на шелке китайский эротический роман.

- Иероглифами? - деловым тоном осведомился он, не поднимая лица от блокнота, в котором то ли