Алфавит - Вячеслав Алексеевич Пьецух

Вячеслав Пьецух

Алфавит

ПОВЕСТИ

Алфавит

Я болен. Давеча мне приснилось сырое мясо, и, ясное дело, проснувшись, я почувствовал: точно, болен. В голове у меня туман и позвякивание колокольчиков, в пальцах нервозность, а в животе ощущение бесконечности, которая то и дело сжимается до размеров макового зерна. Поскольку я человек вообще нездоровый, я до крайности мнителен. Мысли мои досадны. Я сижу на кухне, держу под мышкой термометр и поглядываю в окошко. Я сижу и думаю, думаю…

В одном русском городе — умолчу, в каком именно, — живет человек, которому сорок лет с хвостиком. Если спросить этого человека, осталось ли у него в жизни какое-нибудь заветное желание, то он ответит, что ему хотелось бы высказаться. Зовут этого человека Александрам Федоровичем, фамилия — Воробьев. Это я.

Можно сказать, что я без малого прожил жизнь, много чего повидал на своем веку, как порядочный часовщик, съевший собаку на своем деле, я отремонтировал так много часов, что их с избытком хватило бы гражданам какой-нибудь не особенно перенаселенной державы. Но в то время, как моей жизни остается совсем огарок, в чем, будучи болен, я нисколько не сомневаюсь, мне стало казаться, что я чего-то не понимаю. Это «чего-то» представляется мне настолько фундаментальным, что при мысли об упущении мне неизменно бывает жутко. Мне жутко оттого, что я, можно сказать, без малого прожил жизнь и не понимаю в ней чего-то такого, без чего эта жизнь теряет всяческое значение. Поэтому временами мне чуть ли не до истерики нужно бывает высказаться, то есть рассказать во всех тонкостях о своей жизни и о себе. Мне почему-то кажется, что вот я выскажусь, и мне полегчает. Я, главным образом, надеюсь на то, что по ходу дела мое недоумение прояснится, но даже если ничего по-настоящему не прояснится, я соглашаюсь высказаться из той единственной выгоды, что мне полегчает.

Я многое мог бы порассказать. Начать с того, что я родился в ночь с воскресенья на понедельник. Как мне описывали впоследствии, в самую минуту моего рождения на дерево, росшее у нас под окном, села ворона и каркнула, а во дворе обвалился коммунальный сарайчик, в чем все увидели недобрые предзнаменования. Однако ничего особенно несчастливого в моей жизни так и не произошло и, я думаю, вряд ли произойдет. Когда вам за сорок, всякое несчастье приобретает законную силу и, стало быть, перестает быть несчастьем в обычном смысле этого слова.

Мне рассказывали, что младенцем я был чрезвычайно уродлив. Месяцев до семи по мне ходили какие-то лишаи, и мои родители полагали, что просто так это дело не обойдется. Действительно, вскорости меня поразила пупочная грыжа, за нею последовало жестокое воспаление легких, потом желтуха, но я оказался живучим, как таракан; хотя это все-таки удивительно, как мне тогда удалось выкарабкаться. А что, если бы я не выкарабкался и мои сорок лет с хвостиком средней величины остались бы не прожитыми? От этой мысли меня пробирает судорога, и я благословляю жизнь, какая она ни есть, я ее благословляю как таковую.

Первое мое воспоминание до того преждевременно, что меня обыкновенно обвиняют во лжи. Тем не менее я действительно помню собственные крестины. Крестили меня двухмесячным. Всем поголовно такая памятливость кажется невероятной, мне же, напротив, странно, что всем это кажется невероятным. Я, например, не помню последнего десятилетия своей жизни, но это удивляет только меня одного.

Обряд моего крещения совершался в маленькой белой церкви, стоявшей на площади, которая когда-то была необозримой и пугала меня пространством. Недавно я посетил эту площадь. Она оказалась маленькой, захолустной, и я прослезился. Кстати сказать, церковь давно снесли, теперь на ее месте разбит газон с овальными клумбами, которые до того идут площади, что я подумал — может, никакой церкви и не было вовсе? — и заодно усомнился в своем первом воспоминании. На самом деле: я не всегда могу поручиться, что это воспоминание, а не что-нибудь вычитанное или виденное во сне. Вообще я имею удивительную наклонность к сомнению, которая доставляет мне серьезные неудобства.

Чаще всего мои сомнения носят праздный характер. Вот сейчас, например, я перевожу взгляд чуть правее и вижу свое отражение в самоваре. На меня глядит человек, который улыбается под Джоконду и строит глазки. Лицо у него такое, что можно легко усомниться в том, что он когда-то был маленьким. Я смотрю на свое отражение и сомневаюсь. А между тем на этот счет у меня есть вещественное доказательство: крестильная сорочка, которая хранится в стенном шкафу. Она пошла пятнами, вышивка по воротничку, некогда голубая, вылиняла в какую-то серенькую, но, главное, эта рубашечка так мала, так мала, что, разглядывая ее, я недоумеваю: неужели я когда-то в нее влезал? Словом, сомнения мои вздорны, но мне хотелось бы знать: откуда у меня это? От скуки, от неглубокого ума или это у меня возрастное?

Вообще я питаю предвзятое отношение к прошлому. Воспоминания в мои годы составляют существеннейшую сторону внутренней жизни, и это тем более неприятно, что размышления о минувшем навевают мне нехорошее, неловкое чувство. Я думаю, это объясняется тем, что я не понимаю значения прошлого и представления не имею, к чему вообще его отнести. По этой причине мне часто кажется, что в прошлом существовал не я, а какой-то совсем другой человек. Когда я, скажем, рассматриваю свои детские фотографии и вижу себя на трехколесном велосипеде или просто в матросском костюмчике и с дурацкой улыбкой, которую мне, вероятно, велели изобразить, мне кажется, что я не имею к этому мальчику никакого отношения, что это просто какой-то мальчик, капризный и, надо думать, большой шалун. Тогда меня подмывает погрозить ему пальцем и сказать какое-нибудь не особенно бранное слово. Редко-редко когда во мне что-то пошевелится.

Первые годы жизни я провел в небольшом двухэтажном доме, стоявшем по улице Луначарского под номером 23. Дом был