Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

– Сейчас тебя не остановишь, юный романтик.

– Да как же не использовать возможность? – воскликнул Аратов, и на него зашикали. – Ведь всегда хочется видеть всё и своими глазами. Кому, как не тебе, понять это?

«Другие бы всё отдали, – подумал он, – только бы одним глазом взглянуть, как летают ракеты. В кино этого не показывают. Потом век себе не простишь, если упустишь случай».

– Я и понимаю, но только для себя, – прошептал Прохоров. – Смотреть и видеть – условие профессии, и я не взвешиваю, для чего да какой ценой. Но ты в том прав, что в жизни должно быть всё, нужно только выбрать разумную степень риска.

– Риск и разум несовместимы, – живо и снова громко заявил Аратов…

– Мальчики, на вас оглядываются. Мы пришли сюда не для споров.

– Для чего же? – засмеялся Прохоров. – Для нас, Нина, это…

– Смотри, Андрей: хула-хуп! – обрадованно вскричала она.

На арену выбежали три девушки в ярких бикини и, покачиваясь под музыку, принялись вращать на бёдрах обручи.

– Мило у них получается, – заметил Аратов, покрутив пальцем в воздухе.

– Это тебя тянет на импортное, – сказала Нина.

– Между прочим, – обращаясь к Прохорову, заметил Игорь, – в «Литературке» писали, и я поверил было, что хула-хуп – это непристойно.

– Отчего я заподозрил, что неприлично было бы пренебречь таким зрелищем, – улыбнулся Прохоров. – И не ошибся.

– Обычная гимнастика, – удивилась Нина. – Что они имели в виду?

– Что это за музыка, Андрей? Что-то знакомое.

– Одна из тех двух вещей Джорджии Гиббс, что записаны у меня, – ответил Прохоров.

– Ну конечно же! Но ты давно не проигрывал эту плёнку.

– Поехали ко мне, послушаем.

– Не поздно ли? – усомнился Аратов, указывая глазами на Нину.

– Я не стану работать сегодня. Работа после цирка – это цирк, а не работа.

– Тебе не захотелось написать этих девочек с обручами? Или это для тебя не сюжет? – спросил Аратов. – Три грации.

– Нельзя мыслить так одинаково. Это значит, что образ банален. Представь, я только что подумал: какая благодатная тема – три грации! Придать им угловатость, они же – дети ещё… Это, правда, всё тот же ребёнок на шаре, но ведь можно, можно!

– Дайте же посмотреть спокойно! – возмутилась Нина.

«Как нам вдвоём с Андреем было бы хорошо», – подумал Аратов, словно позабыв о том, что сам же и покупал билеты, привычно рассчитывая на троих – хотя и мелькнула озорная мысль покривить душой, купив два и сказав потом, что взял последние; он, конечно, проиграл бы, оттого что тогда не пошёл бы и Прохоров, которому важно было не посмотреть представление, а развлечь свою подружку. Игорь не одобрял его нынешний выбор: для него самого Нина была девушкой словно бы из какой-то чужой, с иным языком и нравами, компании, и он только ждал, когда это увлечение пойдёт на убыль. Иногда ему становилось смешно: он словно искал корысти от распада этой пары, как если бы сам имел виды на Нину и ревновал; в действительности же ему, одинокому, просто лучше было бы, когда б и друг оказался в таком же, что он сам, положении.

Своего внезапного желания пойти в цирк Аратов не мог бы объяснить; он был в цирке, кажется, лишь однажды, в раннем детстве, до войны; от того посещения сохранилось смутное впечатление пестроты. Недавно воспоминание вдруг ожило, когда на улице ему случайно попались ярко раскрашенные грузовики с прицепными фургонами; следом вспомнилось уже другое, из других лет – строки:

«В пятнадцать лет томленье по утрам,

До хруста выгнуть кости непременно;

Заезжий цирк, пристрастье к лошадям,

К солёным, потным запахам арены»,

– из поэмы, которую школьником, в те самые пятнадцать лет, всю знал наизусть, видя, конечно, в герое себя. Он тотчас затосковал по детству: слово «шапито» на борту машины подействовало, как та самая пылинка на карманном ноже.

Теперь, в зрелости, глаз стал ненужно острым и замечал грим, ненатуральность комплиментов и пот. Скучая, Аратов звал уйти, не дожидаясь даже антракта, и, кажется, уговорил спутников – и тогда вдруг заявил, что останется до конца:

– Уйдём – и вечер будет, как тысяча других. А в цирк мы больше никогда не попадём.

– Надоело, – отрезала Нина. – То так, то этак. Решили уходить, так пошли. Нечего было портить настроение.

– Вот так, брат, – развёл руками Андрей.

Он жил не слишком далеко, на бульваре, занимая комнату в общей квартире на верхнем, втором этаже старого дома, над сапожной мастерской. Входить нужно было не прямо с улицы, а в калитку, через крохотный дворик, на который, к счастью, пожалели асфальта.

– Позовём Наташу, – сказал Прохоров, постучав мимоходом в угловое окно.

В дверях моментально, словно она только и ждала этого стука, показалась девушка, высокая и худая – нескладная рядом с Ниной, гордившейся своими формами. Все вместе они поднялись по тёмной, пахнущей старым деревом лестнице.

За дни, что Аратов не заходил, тут прибавился портрет Наташи. Натянутый на подрамник холст был прислонён к стене в плохо освещённом углу, но Аратов, случайно проследив за Наташиным взглядом, подошёл и перевернул. Своё мнение нужно было высказать в первую очередь не автору, а модели, и он похвалил. Девушка вздохнула:

– Значит, и вправду – уродина.

– Чудачка, я же говорю: хорошо – не о том, как, я ведь не смыслю, ты знаешь, а о лице.

– Правильно. Если хвалишь, значит – похоже.

Подчеркнув Наташину некрасивость вкупе с остротою мальчишеских плеч, художник – неизвестно, нечаянно ли – обнажил одну её черту, которой прежде не замечал Аратов: нарисовал очень тонкую, трепетную женщину.

– Не включить ли музыку? – спросил Прохоров.

– То, – напомнил Игорь, – что слышали в цирке.

– В цирке? – переспросила Наташа. – Вы ходили?

– Тряхнули стариной, – посмеиваясь, ответил Прохоров. – Нас вдруг занесло в шведский цирк в парке культуры. Думали вспомнить детство, но лучшее, что нам показали, был хула-хуп под джаз.

– А я? – обиженно протянула Наташа.

– Честно говоря, – замялся Аратов, – я не думал, что это кому-нибудь интересно.

– Что говорить, если мы взяли последние билеты, – выручила Нина. – Можно было, правда, оставить Андрея дома – пусть бы себе работал. Он и так выбрался с неохотой.

– С охотою туда ходят одни дети, – всё еще чувствуя себя неловко, пробурчал Аратов.

– А я и есть ребёнок, – не унималась Наташа. – И ещё нахожу вкус в прекрасных зрелищах. Вы, взрослые, это утратили.

– Переросли, – поправил Аратов.

– Переросли и огрубели, – согласилась она. –