Порох непромокаемый: Повести, рассказ. - Александр Васильевич Етоев

помню, что был. Брякал еще. — По морщинам, как по ступенькам лесенки, побежали паучки пота. Он давил их на губе языком, потому что были заняты руки. — Вам мой ключик не попадался? Был же, брякал же, я же помню...

Нет, Женьке ключик не попадался.

Одно плечо директора опустилось чуть не до пола, другое поднялось, как качели, сам он перекосился, но лицо почему-то сделалось радостным и спокойным.

— Дырка! Самая натуральная дырка! Ну-ка, ну-ка? Дырка и есть. — Он вытащил из карманов руки и хлопнул ладонями по коленям. — И что мне теперь, молодой человек, прикажете с вами делать? Ключ-то — того, потерялся ключик.

Василий Васильевич, чтобы Женька не сомневался, вывернул наружу карман и потряс перед учеником прорехой.

— А моя-то — я ж ей целый год говорил, моей-то. Зашила б, говорю. Потеряется, говорю, ключ-то. Женщины...

Внезапно он замолчал; рука его потянулась к незаметному дверному квадрату.

Там из замочной скважинки торчал злополучный ключ.

— Нашелся. — Василий Васильевич нежно подергал пропажу за блестящее ушко. — Живой.

Директор отворил дверь. За дверью было темно.

— Прошу, — обернулся он, приглашая. — Осторожнее, здесь порог. — Он кивнул подбородком вниз.

Послышался деревянный стук; это его голова ударилась от кивка о притолоку. Василий Васильевич повернулся, чтобы оценить вмятину, по плечи ушел за дверь, забыл про порог, шагнул — и ухнул в темный проем.

Раздался грохот; темнота выстрелила сорок пятым калибром полуботинок жертвы собственной осторожности; уворачиваясь от ребристых подошв, Женька сделал рывок спиной и с силой врезался в тумбу. Гипсовая голова Ильича, потеряв единственную опору, прочертила в воздухе завиток и упала на Женьку сверху.

— Что же вы не идете — идите. — Из проема протянулась синяя от чернил рука и выдернула Женьку из-под обломков. — Так, минуточку. Где-то у нас был выключатель. — По привычке Василий Васильевич начал шарить в карманах брюк.

Скоро выключатель нашелся, но почему-то не в кармане, а на стене, и с третьей или четвертой попытки в комнате загорелся свет.

Странная это была комната. Мрачные эвересты пыли упирались чуть ли не в потолок Поверхность, которую покрывала пыль, чем-то напоминала лунную — кратеры, обломки породы, острые цепочки хребтов, вздымающихся над океаном пыли. И ничего живого. Лишь в углу на ленточке паутины семиногий паук-инвалид обгладывал мушиное перышко.

Первым делом Василий Васильевич запер дверь изнутри. Потом замешкался, как будто засомневался, туда ли они попали. Ноздри его задвигались, брови съехались, как створки разводного моста, а глаза задумчиво потемнели.

Но попали они, похоже, туда. Директор вытащил из-за пазухи хрустящий рулон бумаги и развернул. На нем была нарисована карта: кратеры, обломки породы, остроконечные цепочки хребтов. И все это в красных крестиках и жирных восклицательных знаках.

Василий Васильевич пальцем провел по карте, потом посмотрел вперед, сравнивая натуру с изображением. Кивнул: все, видно, сходилось. Потом закатал штанины и уверенно зашагал вброд.

Женька медлил. Идти не хотелось.

— Сюда. И ноги — ноги держите выше. Не то всякое может быть.

Они достигли противоположной стены. Василий Васильевич остановился и пропел сипловатым голосом: « Грим-бам-бам». Потом повернулся к Женьке:

— Я ведь тоже — хе-хе — того. В смысле музыки. Не на баяне, правда. На других инструментах. Но грамоту от ДОБРОХИМа имею. — И, снова затянув «трим-бам-бам», спросил: — Узнаёте?

Женька пожал плечами.

— Побудка. Ну а теперь?

Женька опять не узнал.

— «Похоронный марш» Мендельсона. Странно, что не узнали.

Он замолчал и вновь посмотрел на карту.

— Здесь, — сказал он решительно. И уперся в стену рукой.

Под рукой оказалась дверь. Она скрипнула и открылась. Василий Васильевич улыбнулся — скрип был очень знакомый.

— Мендельсон, — подмигнул он Женьке и кивком указал вперед.

Из-за двери пахнуло сыростью. Показалась полукруглая стенка в пятнах люминисцентной плесени и черные решетки ступеней, бегущие по спирали вниз.

— Идемте. — Василий Васильевич тронул ногой ступеньку и, придерживаясь за низенькие перила, первым шагнул в колодец.

— Здесь круто, смотрите под ноги — пятая ступенька шатается. С перилами тоже поосторожней.

Теперь он что-то насвистывал. Женька шел, стараясь не оступиться.

— А танец с саблями вы играете? Трудная музыка. У меня редко когда получалось. Но я как думаю: главное, если его исполняешь. — нельзя забывать о саблях. В конце концов, об этом и танец — о саблях.

Лестница не кончалась, она штопором бура-вила глубину, и в глазах рябило от веера однообразных ступенек.

— Я ведь и стихи когда-то писал. Сейчас... как это... Ага, вот. «Раз Пахом понюхал дым и записался в ДОБРОХИМ». По-моему, хорошо, правда?

Что там внизу, гадал про себя Женька. Какая жаба сидит там на дне колодца? И есть ли у него дно?

— Ступенька. Осторо... — Женька успел заметить лишь всполох черной диагонали да бледные огоньки пуговиц.

Дружно загрохотали ступени. Руки, ноги, зубы, затылок и некоторые другие части организма директора дружно загремели им в такт. Но скоро звуки заглохли. Прозвучал прощальный аккорд, и тело Василия Васильевича благополучно достигло финиша.

Дно у колодца было.

В третий раз Василий Васильевич стал жертвой заботы о человеке, когда поправив сбившийся галстук, бодро сказал: «Бывает» — и переступил какой-то очередной порог.

Женька, уже привычный к этой его болезни, подождал, когда Василий Васильевич освободит проход и, дождавшись, шагнул за ним.

Шагнул — и чуть не свалился тоже.

Это было что-то вроде школьного кладбища. Скелеты, скелеты, скелеты, скелеты, скелеты, скелеты, скелеты, скелеты, скелеты, скелеты, скелеты, скелеты, скелеты, скелеты и длиннющее чучело ленточного червя, намотанное на катушку от спиннинга. Освещала весь этот ужас пораженная катарактой лампочка, ютящаяся под кладбищенским потолком.

Женька закрыл глаза. Вот и все, подумал он, облизывая сухие губы. Потом решил, что как-то это не по-советски — встречать смерть, трусливо закрыв глаза.

И тихонечко их открыл.

Скелетов, кажется, поубавилось. А те, что остались, были какие-то дохлые, чуть живые: и косточки уложены кое-как, и вместо оскалов что-то виноватое и не злое; люди, и те казались чудовищами по сравнению с ними.

Самым большим по росту был тощий сутуловатый малый с улыбкой деревенского дурачка.

Он стоял в деревянной раме, и кости его были раскрашены в разный цвет.

Остальные скелеты были вообще не люди.

Птица, очень похожая на орла, хотя точно попробуй определи, когда от птицы остались одни лишь косточки да жесткие пучки перьев.

Рыба — Женька в ней признал воблу: точно такие же жалкие обглоданные